I am looking for you.

Лучше не поддаваться этому. Держать себя в руках в десять раз сложнее, чем просто сойти с ума. Финник Одэйр. Сьюзен Коллинз. Сойка Пересмешница.

Кирилл смотрит на Сашу непонятливо, словно не догоняет, что Сашка сейчас сказал. Головин убирает голубку в карман халата и подходит ближе. Лис не сводит с него глаз-бусинок, принюхивается, а потом вдруг жалобно тявкает. Сашка минуты две обдумывает что-то, а затем подходит к столу, выуживает из его ящиков несколько баночек, палочку и чистое покрывало. — Так, — Головин буквально в лице меняется — серьёзнеет, настраивается, — настоящий доктор. — Сейчас мы идём за мной максимально тихо. Иначе мы нарвёмся на крупные неприятности. А ты — Сашка в глаза лису смотрит серьёзно. — вздумаешь тявкнуть — всем нам троим будет плохо. Так что ни звука. Головин выводит их из кабинета и ведет длинным тёмным коридором. В каждое движение вслушивается, стараясь игнорировать тяжёлое дыхание Кирилла, шумное — лиса, и грохочущий пульс в ушах. Но вокруг тишина и спокойствие, все спят. В конце концов Сашка останавливается возле какой-то двери, оглядывается воровато, достаёт волшебную палочку и трижды стучит по ручке. Дверь щёлкает замком и тихонько отворяется. — Заноси его сюда, — возбуждённо шепчет Головин, пропуская Набабкина внутрь ванной комнаты. Как только дверь за ними закрывается Сашка облеченно выдыхает, палочкой зажигает огонь на настенных факелах, а потом тут же серьёзнеет. — Так, клади его на кушетку. Кирилл осторожно лиса на кушетку перекладывает и отходит, растирая заболевшие запястья и стряхивая напряжение с ноющих рук. Лис на него как-то жалобно смотрит, словно бы остаться просит. Набабкин его за ушами треплет, улыбается. Сашка осматривает аккуратно лапы, тело, стараясь сделать как можно менее больно, потому что животное начинает жалобно поскуливать, хмурится, губу прикусывает. Думает о чём-то, а потом наконец, тяжко вздохнув, говорит: — Мне нужно, чтобы ты принял человеческий облик, — лис на него жалобно смотрит, чуть скулит. — Я не хочу навредить тебе, клянусь. Просто мне нужно осмотреть тебя в твоём истинном обличье, чтобы понять, насколько тяжела травма. Лис смотрит вначале на него, потом на Кирилла, клубком сворачивается. А затем шерсть словно втягивается внутрь него, морда укорачивается, глаза делаются уже, лапы трансформируются руки. Через полминуты на кушетке, обняв колени, лежит паренёк. Грязный, худющий, побитый, кожа смуглая, волосы смоляные торчком, глаза тёмные щурит, смотрит запуганно. Саша в лице не меняется, словно ничего такого не случилось, а вот у Кирилла на лице явный шок. Превращения животных в людей он, до этого момента, вероятно никогда не видел. Головин на парнишку покрывало аккуратно накидывает, даёт прикрыться и тот тут же в неё вцепляется, жмётся в стенку, пытаясь обезопасить себя. — Эй, — Кирилл отмирает, делает осторожный шаг ближе, смотря прямо черный омут. — я тебя не обижу, клянусь! Парнишка скалится, так бы и зашипел, мол, ближе не подходи. Набабкин руки поднимает, доказывая, что у него нет ни единого предмета, которым можно было бы навредить. Глаза в глаза. Чёрный против ярко-голубого. Парень глаза опускает, доверяясь видимо, но продолжает сжиматься в комок, укутываясь в одеяло. Сашка за всей этой картиной наблюдает, обмозговывает что-то и только потом говорит, обращаясь к Кириллу: — Ему нужно помыться, чтобы я мог его осмотреть. Но аккуратно, — потом шепчет на ухо едва слышно. — Присмотри за ним, поскольку тебе он доверяет больше, чем мне. Я пойду осмотрю этаж. Будь с ним осторожен, если что — патронус в помощь. — а затем поворачивается к парню — Я уйду, скоро вернусь. Набабкин кивает серьёзно так, а у Головина облегчение на лице и он выскальзывает в тёмный коридор. Саша идёт коридорами, держа в руках волшебную палочку. Слушает внимательно каждый звук, каждый шорох — сэр Александр не раз говорил ему, что такая гипертрофированная ответственность при их работе — это хорошо, но перенапрягаться не стоит. Когда обход этажа был почти завершён, то Головин поддался внезапному порыву зайти и проверить, как там Антон. Дверь палаты со скрипом отворилась и Сашка юркнул внутрь. Антон спал. Он лежал у самой стены, сжав в руках подушку, чуть ежась и сбросив одеяло на пол. Головин одеяло поднимает, укрывая им Антона, чуть отодвигая его от холодной стены. Тот бурчит что-то неразборчивое, прижимая подушку поближе к себе. Во сне все кажутся такими беззащитными, что внутри клокочет желание защитить от всего на свете. Саша прикрывает за собой дверь и продолжает обход. Кирилл продолжает стоять на одном месте, не зная, что ему делать. Парень продолжает зашуганно на него смотреть. Набабкин шаг делает в его сторону, внимательно наблюдая за реакцией. — Я не собираюсь тебе навредить, — твердо и уверенно, стараясь дать понять, что если бы хотел сделать больно — сделал бы. — Клянусь! — Я… — голос охрипший, дрожащий режет Кириллу по ушам своей надтреснутостью. — … Я тебе верю! Тёмная радужка немного потеплела. — Ты такой жалкий, — удар по щеке жёсткий, хлёсткий. Скула тут же огнём начинает полыхать. — Поганая грязнокровка. И почему же вас так сильно любит Дамблдор? Костя смотрит в чёрные глаза, блещущие самым настоящим безумием и ему вновь становится страшно. Страшно, что эта женщина когда-нибудь найдёт Федю и будет так же мучить, как его сейчас. Такого не должно случиться. Поэтому он зажимает зубы, терпит, сопротивляется лигилименции и молчит. — Кстати я видела вчера твоего дружка, — издевательски мурчит она перед самым его лицом, пытаясь поймать взгляд, проводя языком по ножу, который держит в руках. — Жаль, не удалось его прикончить. Не думай. Не думай. Не думай. Ты ничего не знаешь ни о чём. — Дрянь, — она трясётся от бешенства, когда царапает по скуле ногтями. Хохот — сумасшедший, леденящий — отскакивает от стен, заставляя дрожать. Костя размыкает глаза, смотрит на женщину и понимает, что должен сделать всё от него зависящее, чтобы Федя никогда не увидел этой ужасающей картины. Белла давит кончиком ножа на висок, а затем ведёт вниз, вспарывая лезвием кожу, смотря ему прямо в глаза. Кучаев храбрится, хотя колени немилосердно подгибаются, хочется свернуться клубочком, спрятаться. Не дай ей сломать тебя. Ты должен быть сильным. Кожу саднит, горячит невероятно. Белла смотрит на кровь, начинающую вытекать из пореза. — Какая же у вас кровь отвратительная. Круцио! Костя кричит от боли и… просыпается. Он один. Вокруг темно и тихо. Кучаев приходит в себя, понимая, что он находится в больнице и очнулся о очередного реалистичного кошмара. Его трясёт немилосердно, словно этот кошмар произошел сейчас, а не месяцы назад. Костя кутается в одеяло, пытаясь унять нервную дрожь. Ужасно хочется разреветься и громко-громко кричать, потому что весь этот ужас живёт внутри него, его ничем нельзя перекрыть. Потому что у него украли самое ценное, что у него есть. Воспоминания. Дом. Семья. Друзья. Федя. Ночь, полная ужасов, продолжает свой ход. Сашка осторожно добинтовывает плечо, стараясь не делать больно. Он конечно обезболил руку, но всё равно осторожность никогда не помешает. — Ну вот, — края бинта завязаны в аккуратный узелок и Саша смотрит на парня. За час он успел обработать все раны, перебинтовать больное плечо. — Теперь всё. — Спасибо… — парень замялся. — Саша. Зови меня Сашей, — Головин улыбнулся. Ему чудовищно хотелось вырубиться, но время едва-едва перевалило за полночь, а значит кровать он увидит в лучшем случае через восемь часов. — Спасибо, Саша, — парень кивнул, чуть дёргая уголками губ, смотря за его спину, на Кирилла. — Меня Ильзат зовут. — Что ты делал в Литтл-Хэнглтоне? — поинтересовался Саша, закрывая бутыльки, которые он успел открыть в процессе свой работы. Ильзат смотрит в ответ напуганно, переводит вгляд на Кирилла, словно ищет у него защиты у него. Головин пробкой бутыль затыкает, понимает кажется, что тема почти запретная и лучше не лезть в неё, пока ему не доверятся и тут же задаёт вопрос, чтобы заполнить ставшей неловкой пустоту. — Кирилл, вы куда сейчас? — Ко мне, наверное, — жмёт плечами Набабкин. — У тебя нельзя оставаться, не в обиду тебе. Как и у всех остальных. Так что остаюсь я. — Тогда я вас покидаю, — Сашка улыбается, прощаясь с ними, и выходит в коридор. Федя не может уснуть. Кровать кажется ему слишком большой и неуютной, комната слишком маленькой, душной и тесной. Проворочавшись около трёх часов, Чалов понимает, что спать ему абсолютно не хочется, не смотря на то, что день был ужасно длинным и выматывающим. Федя встаёт и открывает окно, а после идёт на кухню, где залпом выпивает стакан воды. Завтра очередной выматывающий день — возможно ему придётся вернуться в Литтл-Хэнглтон, возможно придётся делать что-то другое. И ему почему-то не хочется. Не хочется никуда вставать, никуда идти и ничего делать. Ему отчаянно хочется в больницу, к Косте. Он ушёл от него утром, но с этого момента прошла, кажется, целая жизнь. В груди скребёт от воспоминания, когда Кучаев развернулся к нему, обнимая и прижимаясь всем телом. Чалов смотрит на свои руки и словно бы не верит, что сегодня утром, он гладил ими Костю по волосам. И страшно, что такой момент может наступить ещё не скоро, если вообще наступит. Потому что Костя Кучаев, с которым всё это было, исчез восемь месяцев назад. Лютик жалобно мурчит, когда, запрыгнув на стол, смотрит на Федю зелёными глазищами. Словно спрашивает его, куда же подевался Костя. — Его нет, Лютик, — рвано хрипит Чалов, чувствуя, как волна удушливого нечто кроет его с головой. Кот мяукает. — Нет его, понимаешь, нет. Нигде нет, не вернуть его! Такой, как был, он никогда не вернётся, понимаешь? Он не помнит ни меня, ни тебя! Феде хочется зашвырнуть в кота чем-нибудь. Потому что больно. Больно так невероятно сильно, что хочется кричать. Кричать, пока не сорвёшь голос к чёрту, до хрипа. Потому что это адски больно — терять то, что ты любишь. Кот мяукает жалобно, спрыгивает со стола, подходит, об ноги трётся, а Чалов чувствует, как отчаяние обжигает ему щёки. — Ты не в чём не виноват, Лютик, — шепчет совсем задушено, когда поднимает кота на руки. Лютик трётся головой об его подбородок, мурчит, словно давая почувствовать, что он не совсем один. — Пойдём спать? Федя устраивается в кровати, чувствуя, как усталость медленно начинает баюкать его. Лютик устраивается у него под боком, сворачиваясь клубком. После ночной смены единственное, что Саша готов был делать — умирать. У него было стойкое ощущение, что он сделан из песка и малейшее действие заставит его разлететься на тысячу мелких песчинок. Соображалось плохо и хотелось просто лечь и разложиться. Но у него впереди оставалось одно дело, после которого можно было с чистой совестью ехать домой отсыпаться. Кирилл с утра прислал ему патронуса, оповещая, что с Ильзатом всё хорошо, он спит у него в гостевой комнате, поблагодарил его, обещая быть на связи. Тоже самое сделал Артём. А ещё утром он заходил к Косте. Тот смотрел на него совершенно потерянным взглядом, сообщая, что он просто не выспался. И Саша прекрасно знал причину этого недосыпа, поэтому, когда он заполнял свой отчёт, то думал, что надо сказать Феде, чтобы он в ближайшее свободное время приехал. Время близилось к девяти утра и Головин вышел из своего кабинета проветриться, а заодно проверить Антона. Антон как обычно сидел на своём излюбленном подоконнике, смотря на ледяную покатую дорожку. Он приходил сюда каждый день, после того, как уходил Лёша. Он считал дни, мастерил что-то из бумаги, или же рисовал красками на страницах альбомов, которые ему приносил Лёша. Головин видел их — сочетание красок настолько чётко передавало состояние автора, что это приводило в ужас. В последний раз Антон на бумаге изобразил туман — серая дымка была подернута стальным отблеском и походила на воронку. Саше одного взгляда хватило, чтобы понять, что хотел донести до него художник. Одиночество. Антон не спал сутками напролёт, что-то мастеря и рисуя, доводя себя до изнеможения и засыпал только тогда, когда-либо приходил Лёша, либо сил оставалось только на то, чтобы дойти до кровати и прикрыть глаза. Ерохин объяснил ему, что уговаривать и пытаться что-то втолковать ему бесполезно. Это дело рук магии. Жёсткой, тёмной. Той, которая калечит всех без разбора. И, когда Саша впервые столкнулся с этим, ему было нечеловечески жутко смотреть на то, что война сделала с людьми. Смотрел на Костю, кричащего каждую ночь от не оставляющих его кошмаров, и на Антона, всплохами красок рисовавший пережитый им ужас. Головину хотелось кричать от бессилия. Бессилия того, что он не может пока вылечить этих людей. — Привет, — тихо раздаётся за спиной. Саша оборачивается и видит Лёшу. — Привет, — они обмениваются коротким рукопожатием. — Он просил передать тебе, — Головин отдаёт ему чуть помятую голубку, наблюдая, за тем, как Миранчук бережно кладёт её в карман, а затем смотрит на безжизненную фигурку брата у окна. Саша отходит, освобождая проход, наблюдая за тем, как пройдёт встреча братьев. — Антон, — Леша осторожно трогает братика за плечо, привлекая внимание. Тот отводит взгляд от окна, натыкаясь на тёплый и мягкий взгляд того, кого он ждал долгих три дня. Антон обвивает его худыми руками, вжимаясь холодным носом в шею, не в силах выразить всё то отчаяние, страх того, что он остался один, что никому не нужен. — Боже, Тоша… Лёша подхватывает его под колени, чувствуя, какой Антон лёгкий. И это пугает. Очень сильно. В палате Лёша кладет Тошу на кровать, закрывает шторы на окне, погружая комнату в приятный сумрак, и только потом сам ложится рядом. Антон обвивает его руками, прижимаясь ближе. Хрупкое чувство того, что они снова вместе, ничто не способно их разлучить успокаивает. Лёша осторожно гладит его волосы, целует в лоб. — Спой мне, — просит тихонько, наблюдая за тем, как опускаются ресницы брата. Лёша настраивается с долю секунды, а потом хрипло, скрывая задрожавший голос начинает петь старую колыбельную:  — Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять, — Антон прикрывает глаза, цепляясь за плечо своего брата. Пока ты поёшь мне, всё будет хорошо. — Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они.

Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой. Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они.