I am looking for you.

Штрих. Осторожный, мягкий. Костя критично смотрит на линии, хмуря брови. Всё ему кажется, что рисует он как-то совсем не похоже на оригинал. Совсем не похоже на Чала. Кучаев падает на кровать, прижимая себе планшет с листами и прикрывая глаза. Он скучает. Безумно сильно. И его отчего-то не пугает, что он едва помнит этого человека. Костя просто знает, что к Чалу хочется, что с ним, наверное, связанно очень много разных вещей. Приятных вещей. Тех, от которых тепло, даже не смотря на то, что воспоминания о них заблокированы. Кучаев в подушку зарывается, пытаясь унять беспокойную радость. И вспоминает о том, что случилось вчера. Он дышал на холодное стекло, а затем на запотевшем облачке рисовал снежинки. В эту минуту Костя как никогда ощущал себя потерянным и запертым в клетке. Кучаев не знал, что ему только делать, чем заняться. Ничего не хотелось — только сидеть у окна и рисовать на запотевшем от собственного дыхания стекле снежинки. Вот бы к Чалу сейчас… Костя непроизвольно дернулся. Он ничем не мог объяснить своё безумное желание коснуться его. Провести ладоням по лопаткам, обнять, прижаться поближе, потереться носом о шею или щёку, или губами коснуться виска. Это волновало. До подгибающихся коленей, до тремора рук, до сбитого к Мерлину дыхания. В окно постучались. За стеклом, мерно взмахивая крыльями парил орёл. Кучаев потянулся к фрамуге и через минуту вместе с прохладным воздухом в комнату влетел патронус. Он спикировал на спинку кровати и открыл клюв. — Привет. Прости, что не смог прийти, — произнес орёл знакомым голосом. Костя ловил каждое слово, чувствуя, как внутри всё взрывается от ощущения тоски. Я по тебе скучаю. — Я надеюсь, что скоро всё разрешится и я смогу наконец-то прийти к тебе. Надеюсь тебе становится лучше. Береги себя. Орёл сорвался со спинки кровати, в два взмаха крыла подлетел к нему и легко клюнул в щеку, обдавая холодом. Патронус замерцал — верный знак того, что скоро растворится. Кучаева вдруг торкнуло испугом — ему всё ещё было страшно засыпать. Только с Чалом кошмары прекращали его мучить и он чувствовал себя в безопасности. Я чувствую, что если ты придёшь, мне будет страшно снова тебя отпустить. — Пожалуйста, останься, — орёл замерцал, потом повернул голову в его сторону, словно бы размышляя. А затем спланировал обратно на спинку кровати. Костя выдохнул. — Спасибо. Кучаев забрался под одеяло, прикрывая воспалённые глаза. Усталость качала на волнах, убаюкивая. Костя почувствовал, что ему впервые с понедельника ему не страшно засыпать. Спокойной ночи, Чал. Возвращайся поскорее. Пальцы как-то приятно колет, ладоням так тепло-тепло, тело горит о невероятного счастья. Потому что руки, видимо помнят его объятия, прикосновения. И Костя чувствует, как жар заливает его щёки, заставляя крепче вцепиться в планшет. Потому что ему безумно хочется коснуться Чала. Хочется вспомнить, кто он такой, потому что… потому что он этого заслуживает. Я поклялся, что вспомню, Чал. Я тебя не брошу, чего бы мне это ни стоило. В Литтл-Хэнглтоне, в отличие от двух прошлых дней, сегодня было спокойно. Федя шёл по заснеженным улицам, подмечая, что хмурый и неприветливый город сегодня дышал каким-то спокойствием и дружелюбностью. Рождество же скоро. В этот раз компанию ему составлял Марио. Кирилл разбирался с лисом, Игорь с Артёмом остались в министерстве разбираться с каким-то жутко сложным делом, а Сашка чередовал более менее спокойные дневные и беспокойные ночные смены. С Фернандесом было хорошо и спокойно. Ещё со времён сборной по квиддичу Чалов помнил, что именно Марио помогал ему вливаться в коллектив. Это было так странно и неловко. Марио учился на пятом курсе, Федя — на втором и был самый младший в команде. У команды были свои устоявшиеся шутки, свои традиции и каждый раз Чалов чувствовал себя максимально неловко, когда все поддерживали разговор, а он молчал, не зная, что ему толком сказать. Фернандес заметил и в перерыве одной из тренировок подошёл к новичку. Федя немного смущаясь, слушал про то, что на Артёма лучше пасовать справа и сверху, а Игорь часто отдаёт длинные передачи, что у Слизерина очень хорошие охотники, но ему — самому юному будет хорошо играть, потому что он лёгкий и быстрый. В тот же вечер Марио и Игорь вытащили его на общие посиделки команды в Астрономической башне. Они разговаривали, играли в волшебные шахматы. Кирилл о чём-то шутил с Артёмом и Аланом, Игорь разговаривал с Марио, а Саша Головин спокойно рассказывал ему о том, чем испанские драконы отличаются от норвежских. Уже после матча, когда хмурый Джикия жал руку Акинфееву, Федя чувствовал, что красно-золотая команда распахивает для него свои объятия. Через год она сделала тоже самое для Кости Кучаева. Впереди, заметённый сугробами вырос чёрный особняк. До дома Рэддлов осталось пять минут. Саша аккуратно заполнял чернилами отчёт за последний месяц. Сегодня, в сочельник, работать откровенно не хотелось. Головин прикусил губу, отвлекаясь от написания на шум в коридоре. Ему оставалось всего половина абзаца, когда Сашка открыл окно, впуская прохладный воздух в помещение. Когда отчёт был закончен, Головин выскользнул из кабинета с двумя папками и отчетом. Сашка достаточно быстро шёл по коридору, думая о том, что он, вероятно, встретит сочельник с Костей. Если, конечно, Федя не придёт. Ещё надо было отправить сову Лёше, чтобы узнать, придёт ли он к Антону. Пребывая в мыслях, он не заметил, как столкнулся с кем-то около двери кабинета Ерохина. — Извините, — Головин резко дёрнулся, узнавая голос, и обернулся. С последней встречи он совсем не изменился. Русый хохолок волос, светло-голубые живые глаза, следы ямочек на щеках, загорелая кожа, три шрама на шее. — Привет, Саша, — Денис улыбнулся, светя своими невозможными ямочками, наблюдая, как потерянность во взгляде Саши сменяется радостью.

Вселенная в этом году поразительно щедра на рождественские подарки.

В старинном доме ветер воет жутко, Федя ведёт плечом, сбрасывая вязкий дурман неприятных ощущений. Он смотрит на сводчатый потолок и старается не думать о том, что возможно тут могли пытать Костю. Или ещё кого-то. Марио зажигает на кончике палочки огонёк и осторожно кладёт руку ему на плечо. Чувствует, что что-то не так, словно скользкий страх шевелится у Чалова где-то в груди, не давая вздохнуть спокойно в этом проклятом казалось доме. — Нам осталось осмотреть половину подвалов, — Фернандес чуть сжимает его плечо, смотрит в глаза участливо. — Если не можешь — лучше трансгрессируй домой, отдохни — ты много работал в последние несколько дней. Я сам прекрасно справлюсь, правда. Федя смотрит на него с благодарностью, как смотрел когда-то давно, когда Марио осторожно разъяснял ему про команду. А сейчас Чалов не может позволить себе уйти. Для него почему-то принципиально важно окончить это миссию, словно от неё зависит вся жизнь. Ему нельзя позволять слабостям одерживать над собой верх, потому что очень далеко отсюда его ждёт тот, ради которого сильным нужно быть постоянно. — Нет, Марио, я пойду с тобой, — Фернандес улыбается, когда на конце волшебной палочки Чалова загорается огонёк. — Что тут делаешь? — Саша силится прийти в себя и более адекватно и спокойно принимать и выдавать информацию, но получается слабо. Кажется в эти праздники он собрал комбо — команда по квиддичу и старые школьные друзья. — Ерохин позвал, — Денис машет папкой с листами и материалами. — Сказал, ситуация с одним пациентом… требует вмешательства. — Твоего вмешательства требует только один недавно приехавший бразилец, — ёрничает Головин, прекрасно понимая, что заставило Черышева уехать из солнечного Мадрида в холодный Лондон, ловя в ответ улыбку и удар папкой по голове. — Ну и это тоже, — Денис прижимает материалы к себе, боясь растерять листы. Смотрит на друга, отмечая, что внешне он совсем не изменился. Всё тот же Сашка Головин, как будто школьное время для него остановилось, который всегда был гриффиндорским заводилой, обожающий травологию и заклинания, таскающий печенье с кухни, юркий и опасный охотник своей сборной. — Кем будешь заниматься? — интересуется Сашка, поправляя вихры на макушке. На него смотрят непонятливо, словно не понимают, в чем вопрос. — Я имею в виду каким пациентом ты будешь заниматься. — Антон Миранчук. Спустя два часа плутаний по подземным коридорам Федя готов подорвать эти катакомбы вместе с домом. Потому что ходить среди сплошных тюремных камер, не слыша фантомные стоны пытаемых и не представляя всё это почти невозможно. Было до рези в глазах невозможно вглядываться в освещенные их собственными палочками камеры и коридоры. Чтобы они тут не нашли — это мало кого обрадует, а прогулка всё же останется неприятной. В конце коридоров значился тупик. Чалов смотрел на огромную стену, не веря, что их путь завершился. То есть в этом доме ничего нет? О чём тогда их хотел предупредить лис? Соображалось плохо. Федя прислонился раскалённым лбом к кирпичной кладке, надеясь, что это поможет разгрузить мысли. Марио внимательно освещал уголки, надеясь увидеть то, что они не заметили. — Федь, — Фернандес дернул его за рукав. Чалов отвлёкся от раздумий и повернулся. — Смотри. От его волшебной палочки что-то бликовало в одной из ближних камер. Они синхронно повернули головы друг к другу, обменялись кивками и осторожно двинулись в зарешёченным створкам. Марио продолжал ловить блики от странного предмета, не теряя его из виду. Оказалось, что предмет — что-то небольшое и, видимо, серебряное, валявшееся на полу. Марио присел корточки и пригляделся. На полу камеры лежало кольцо. Фернандес осторожно взял его, стирая земельную пыль. — Обычное кольцо, — констатирует, показывая украшение Феде. Чалов чуть щурится, разглядывая. Предмет кажется ему странно знакомым. Осталось только вспомнить, где он его видел. А вернее сказать на ком. — Тут внутри гравировка. Чалов подносит палочку ближе, чтобы разглядеть на внутренней стороне кольца три буквы. «А. А. М.». Федя отпрянул, вспомнив, кому принадлежит украшение. Марио, по всей видимости, тоже догадался. Потому что такое же кольцо с точно такой же гравировкой было у другого человека. Они ещё тогда шутили, что кольца — их идентифицирующие жетоны. На возмущеный вопрос Саши, что гравировка абсолютно одинаковая Антон возмутился, что у него вообще-то в начале стоит его имя. В воспалённом мозгу возникла страшная догадка. Тут держали Антона. Фернандес убрал кольцо в мешочек на поясе и посмотрел на абсолютно разбитого Чалова. Он смотрел в одну точку перед собой, разрываемый мыслями. Марио осторожно тронул его за плечо: — Всё будет хорошо. Антону сейчас лучше и… Федя не дал ему договорить, крепко обняв. Клокочущий ужас и страх сидел где-то в груди и горле. Страшно от того, сколько жизней сломала война и сколько людей задела. Ему осторожно гладят волосы, прижимая к себе поближе. — Всё будет хорошо, Федь. Всё будет хорошо. Костя выходит в тот самый холл, когда за окном начинают сгущаться сумерки. Ему не хочется быть одному в палате, когда там становится так тоскливо. Тем более, что сегодня сочельник. В холле стоит ёлка, большая и пушистая. Свечи красиво горят в её ветвях, бросая блики на шарики и ёлочные украшения. Кучаев заворожённо смотрит на огоньки, чувствуя, как внутри тёплым комочком шевелится ощущение праздника. Костя обходит ёлку и замечает, что с другой стороны на полу, сидит юноша. Тот самый, которого он заметил, когда ещё недавно искал карандаши и бумагу. Он не знает, что ему сейчас сделать, чтобы случайно как-то не задеть. — Привет, — Кучаев вздрагивает, переводя взгляд на парня. — Привет. — Присядешь? — предлагает потерянным голосом, продолжая смотреть на ёлку. Костя осторожно опускается на пол рядом, лихорадочно соображая, что ему делать. Вблизи парень кажется ещё более болезненно худым и усталым. Кучаев старается не пялиться на него уж слишком откровенно, поэтому переводит взгляд на ёлку. — Знаешь, когда я был маленьким, мы с братом каждый год на Рождество повязывали ленточки на ветки ели и загадывали желание, — голос парня чуть потеплел от воспоминания. Взгляд по прежнему казался пустым и ничего не выражающим. Костя заворожённо протянул руку к лапам ёлки, осторожно касаясь колючих веток. Ему до безумия хотелось тоже загадать желание. Как тогда, в Хогвартсе. — Меня кстати Антон зовут, — парень как-то грустно улыбнулся, обхватив колени руками. — Костя, — Кучаев смотрит на трепещущие огоньки свечей. Внутри тёплой кошкой мурлычет уют. Так к Чалу хочется. Федя приезжает домой чудовищно вымотанным. Они с Марио ещё раз прочесали подземные камеры, на предмет различных вещей, бегло осмотрели первый этаж, а потом только вернулись в министерство. Игорь, когда увидел кольцо, переглянулся с Артёмом, видимо о чём-то то ли догадавшись, то ли что-то придумав, и, поблагодарив их, отправив их обоих отдыхать. Рождество всё-таки. И Чалов отправился домой, чтобы успеть заехать в больницу, к Кучаеву. Телу безумно жарко. Жарко, колко и больно. Костя выгибается дугой, чувствуя, как хрустит и, кажется, сейчас сломается его позвоночник. — Я бы искромсала тебя на кусочки, срезая при этом с тебя кожу, — мутная пелена застилает глаза, поэтому он не видит прожжённого безумием взгляда. — Ты отвратительный. Твоя кровь засоряет мир. Круцио! И снова боль. Много и кажется ей пропитан воздух. Верёвка больно трёт запястья, и кажется, что выхода из этой пелены кошмара нет. Боль прекращается и Костя вдыхает в измождённые легкие побольше воздуха. — Белла, — хриплый мужской голос зовёт его мучительницу и Костя судорожно пытается перевести дух. — Яксли поймал мальчишку. Костя неосознанно задерживает дыхание. Он больше не чувствует ничего — ни боли, ни усталости, ни удушья. — Что за мальчишка, Люциус? Пожалуйста, только не Федя. Господи, пожалуйста, только не Федя. Я готов страдать сколько угодно, лишь бы не он. — Один из близнецов. Антон кажется. На долю секунды отпускает, потому что Федя ещё на свободе, с ним всё хорошо, он жив. А в следующую ему становится плохо — Антону предстоит пережить ужас допроса и пыток, когда перед его глазами будет мелькать охваченное безумием лицо. Только бы она не знала, что Миранчук тоже полукровка. — Лициус, проследи за мальчишкой, — шаги Беллатрисы гулким эхом разносятся под потолком. — Пусть его вопли не замолкают ни на секунду. Костя загнанно дышит, мысленно просит Антона держаться, готовясь к ещё одной порции пронзающей боли. — Прости, мальчик, — голос едва слышим, но Кучаев различает его, рассматривая тёмный потолок. — но мне очень важен мой сын. Круцио! Костя подскакивает на кровати, проснувшийся от собственного крика и чудовищной боли в шраме. Отлетает к стене уже на рефлексе, замечая на кровати кого-то, кто придвигается к нему. Жмётся к стене посильнее, обнажив свой шрам, дышит затравленно, ищет в холоде бетона укрытие, острыми лопатками пытаясь протереть к себе путь к отступлению. — Я тебя не трону, клянусь, — Федя сидит на краешке кровати, подняв руки вверх. Костя, понимает, что перед ним не Беллатриса, не Люциус — перед ним всего лишь Чал, он его не обидит. Но кошмар был настолько реалистичный и живой, словно всё это было наяву. — Прошу, поверь мне, — Федя придвигается ближе, смотрит мягко на него, пока Костя ослабляет напряжённые плечи и прекращает вжиматься в стену. И заходится истерикой. Он к Кучаеву чуть ближе придвигается, осторожно берёт его за руки и отлепляет от холодной стены. — Тихо, Кость, это всего лишь я. Я же обещал, что никогда не дам тебя в обиду. В груди столько злости адовой, что можно было бы горы в горстку щебня превратить, пожаром планету выжечь. Потому что Костя — живой, солнечный, — поломан. Брошен в бездну беспамятства, откуда выхода нет, над которой высеченным шрамом возведён потолок глухой. И Феде страшно, что он ничего не сможет с эти сделать. Кучаев задыхается, захлёбывается в своём отчаянии, а потом вдруг хватается за него, вцепляется в предплечье морозно тонкими пальцами, отчаянно судорожно выдыхая: — Мне страшно! Феде кажется, что кто-то выстрелил ему в голову. Ничего не остаётся, кроме отчаянно глотающего воздух Кости, цепляющегося за его руку. Который навсегда останется его всем. Всем, ради чего Чалов встаёт каждое блядское утро, во что он верил долгие восемь месяцев разлуки. Одним единственным воспоминанием для вызова Патронуса. Федя осторожно руками его обнимает, боясь сломать ещё больше. — Не уходи никуда! — отчаянно просит Костя, выдыхая воздух ему в грудь. Федя упирается ему в макушку подбородком, чувствуя, как глаза выжигают предательские слезы. — Не уйду. Кучаев к его плечу прижимается щёкой, вжимаясь холодным носом в шею. Ему нужно касаться. Потому что так правильно, потому что необходимо также, как дышать. Костя захлёбывается в ощущениях, ему страшно тонуть в своих эмоциях. Чувствует, что Федя его к себе прижимает, утоляет чувство безумного тактильного голода. Чалов гладит его по волосам, и внутри него растёт огромное желание, увезти Кучаева отсюда и любить. Так сильно, насколько это возможно вообще. — Ты же меня никогда-никогда не отпустишь? — Не отпущу. Обещаю.

Мы совсем рядом. Нам остался последний шаг.