Holy Branches

      Он курит, утопая в кресле — не по-настоящему, по-выдуманному курит: запрокидывает голову, соединяясь с рыхлой, потрёпанной спинкой, хлопает рукой по подлокотнику — и когда облако пыли поднимается в белом оконном свете, когда оно начинает рассыпаться по воздуху вроде табачного дыма… он улыбается. Скрипит обивкой и покачивает ногой, как у себя дома.       — Кресло, — подумав, произносит Ральф.       Джерри дёргает коленом.       — Оратор, — он вытягивает ногу, указывая носком в его сторону, — тебе на р.       — Ральф.       — Это просто, — носок достаёт до края кровати, и Ральф придвигается, чтобы столкнуть его собственной ногой. Джерри насмешливо фыркает: — Фиалка? Тебе на а.       — Авраам.       — Merde, — он понижает голос и, съехав по обивке, ногами дёргает с кровати парку. Она падает на пол, и его лицо становится выражением самого удовольствия: даже в глазах появляется какой-то глупый пьяноватый блеск.       — Нельзя на других языках, — сердито бормочет Ральф и складывает парку обратно. Джерри разводит ногами.       — Что же тут поделаешь? — тихо замечает он, и Ральф представляет руки заместо ног.       — Джерри!       — А?       — Ты сейчас упадёшь.       — Да ни за что. — Кряхтя, он соединяет ноги и, крепко уперевшись в подлокотники, поднимает их повыше. На висках проступают желваки, но улыбка не исчезает, становясь даже как будто шире. Ральф закрывает глаза ладонью, хотя тоже улыбается.       — И долго ты так сможешь?       — Долго.       Ральф смотрит на него сквозь пальцы.       — Это значит, что ты можешь стоять вверх ногами?       — Чего?       — На руках.       — А, да, могу, — Джерри, заметно повеселев, расслабляется и падает на звякнувшее кресло, — ты хочешь посмотреть?       — Да.       Он бьёт обивку — дым взмывает в воздух.       — Тогда напиши об этом, — с вызовом шепчет Джерри и резко наклоняется вперёд, оказываясь не так уж далеко от его лица. — Ты же умеешь писать, ты сам об этом знаешь, чёрт.       — Нет, — Ральф, напротив, отклоняется от него, вдавливает в грудь подбородок, — нет-нет, тогда не нужно.       — Почему? — Джерри копирует позу; расстояние между — просто громадное.       — Не могу.       — Ты за день выучил все буквы.       — Потому что это нетрудно.       — Потому что ты их все помнишь. И как писать помнишь — ты только боишься нас, вот и всё, — он исподлобья, смешно на него смотрит, будто щекочет своим «вот и всё», и Ральф как-то неожиданно улыбается. — Мы страшные?       — Нет.       — А так? — Джерри высовывает язык. Ральф тихо, пряча взгляд, хихикает. — Очень страшно. Так же, наверное, как писать.       Ральф резко прекращает улыбаться.       — Ральф просто не умеет.       Джерри молча поднимается с кресла — и пыльный шлейф за ним; с такого ракурса он кажется очень высоким, даже угрожающим, и если бы не взгляд, то Ральф бы отдалился, отодвинулся от него.       Но он — человеческое тесто, когда Джерри садится рядом. Делай, что хочешь, рви, как знаешь. Только частое дыхание выдаёт в нём волнение.       — Джерри? — не выдерживает Ральф.       — Мы возьмём книги.       Он молчит.       — Возьмём?       — Ладно, хорошо, — выдыхает Ральф, и Джерри целует его висок, крепко прижимаясь губами.       — Пойдём, — шепчет он ему на ухо.       Всё время они игнорировали эту дурацкую сумку у порога спальни и то, что они здесь не живут. Что тот уют, какой они построили, был ненадолго. А может быть…       Джерри толкает его на спину и со смехом поднимается с кровати.       — Кто последний выйдет из дома, тому снега за шиворот.       А может быть, он ошибается.

***

      Ральф думал, что оставить новый дом будет сложно — так же сложно, например, как выйти за порог дома Саймона или в последний раз взглянуть на чужую, но всё же им согретую койку в больнице. Здесь он изучил камин, здесь Джерри пальцем вывел забытые символы алфавита; даже то бесформенное полотнище с чёрными сгибами стало ему привычно.       Но уйти оказалось просто. Проще некуда.       Да, он полюбил всё это, но не привязался. Так любят суп или чашку чая — с намерением проглотить и пойти дальше. Но было ещё кое-что…       Джерри, высоко поднявший воротник парки, шёл впереди не меньше часа. Походка — самая беззаботная, какую можно представить. Следы то и дело меняют форму оттого, что Джерри понравилось оборачиваться, не поднимая ботинок и прочерчивая круг; останавливаться и задорно прикрикивать, что Ральф — старая бабка и еле плетётся.       — Куда мы идём-то?       — Прямо.       — Ну, это понятно… — смущённо бурчит Ральф, на половине фразы решая, что не стоило говорить.       — Хорошо, если понятно, — усмехается Джерри, но мягко обнимает после; они идут медленно, вместе: Ральф оставляет за собой «лыжню», шаркая подошвами. Джерри легко переступает по хрустящему, сверкающему снегу.       — Ты ведь что-нибудь ищешь?       — Что-нибудь и ты ищешь, правда, Ральф?       Он слышит запах мятной пасты, удивительно похожий на то, как пахнет морозная улица — бодрящий, весёлый аромат.       — Ты сегодня мычал что-то, — вдруг говорит Джерри, и взгляд скользит по голым кустарникам, похожим на скелеты человеческих кистей, — во сне. Ты не запомнил сон?       — Нет, — врёт Ральф. — Совсем ничего.       Ему незачем рассказывать о маленькой.       — У тебя было светлое лицо. Беспокойное, да. Но светлое. — Губы дёргаются в подобии улыбки. — Ты такой красивый, когда спишь.       — Ты тоже.       Это вырывается случайно, и Ральф с тревогой смотрит в чужое лицо: Джерри окончательно улыбается, покачивает головой, будто она у него закружилась, ищет что-то глазами, на деле прячась…       Ральф спотыкается, и только рука Джерри удерживает его от падения.       — Старая бабка, — повторяет тот со смехом. В нём удивительно соединялись две дурацкие черты: он мог называть его как угодно, подшучивать, как мальчишки подшучивают, колко говорить, бросать насмешливые взгляды, но в ту же секунду входить в нежное, созерцательное состояние и с морщинками в уголках глаз смотреть на него, отряхивая от снега штанину. И ладони у него — красные, словно он давил клубнику кулаками.       Он запрокидывает голову:       — Ты посмотри, какое небо! Как весной… Нет, не смотри, ты снова упадёшь, — Джерри хлопает по плечу, касается затылка, — вперёд смотри. Здесь небо — отовсюду. Не споёшь?       — Нет.       — Бабка.       Джерри прищуривается, толкает его локтем.       — Вон, кажется, дом. Ты видишь?       — Вижу, — угрюмо отзывается Ральф, потирая бок. — Больше похоже на будку.       Прямоугольник брошенной хибарки чётко выделяется среди снегов, как выведенный чернилами. С каждым шагом он будто отдаляется от них, пятится, и Ральф уже нервозно думает, не пойти ли им назад; его шаги проваливаются в снег, и ноги вязнут.       Джерри юркает вперёд него, находит как-то тропинку, куда меньше нанесло сугробов.       — Наступай в наши следы, — бросает он через плечо и ускоряется.       По правде, он должен оставлять по две дорожки следов — так честно для него и РА9. Но за ним остаётся одна — виляющая, продавленная дорожка, по которой Ральф и пошёл, без энтузиазма поглядывая на спину Джерри. Вскоре она пропадает за дверью.       Размер хибарки — не больше комнаты, но возвращается Джерри крайне довольным.       — Ты спрашивал, что мы ищем? — бодро спрашивает он.       Ральф замирает.       — Да?       — Пойдём, посмотришь.       За порогом пахнет сладковатой сыростью: все углы завалены снегом, а крыша испещрена дырами. Когда Ральф тянется закрыть за собой дверь, Джерри только снисходительно вздыхает; в руке остаются чёрные крошки.       — Ну, давай, — Джерри встряхивает зажигалкой, — надо же тебя чему-то научить.       Желтоватое пламя плохо выцепляет надписи на стенах: одни, как в городе, пёстрые и бессвязные, другие — нацарапаны чьей-то дрожащей рукой. Без слов Ральфу понятно, о каких Джерри заговорит.       Древесные шрамы белеют под пальцами.       Случайно ли Джерри коснулся их так осторожно?       — Ты можешь прочитать? — зачем-то шёпотом.       Ральф кивает и напряжённо кусает губу.       — РА9, — Джерри на секунду закрывает ладонью надпись, — и ниже мост.       Под его запястьем и вправду тонкий, угловатый рисунок, неумелый, будто оставленный ребёнком, но Джерри соскальзывает на него пальцами и гладит с непонятной нежностью: ногтем вдоль узких балок, по кривой букве «С», наверняка значащей «Север». И лицо у него такое влюблённое, что даже страшное — от того, что в какой-то деревяшке эти умные глаза вдруг увидели идола.       Ральф не может сказать: «Бога».       — Что это значит?       — Место следующей надписи. Указатель.       — Ты приказал их оставлять?       — Кому? — усмехается Джерри. — Нет, они сами. Как организм. Как муравьи — собираются все в одном месте, собирают других.       — Никто не знает смысл этих надписей?       — А ты уверен, что хоть кто-то их нашёл?       В груди становится туго: Ральф видел, знает больше, чем вся полиция вместе взятая. Если его спросят? Если он сам случайно скажет?       — Мне страшно.       Джерри отнимает руку, беспокойно на него смотрит. Но Ральф больше не говорит.       — Прости. Я не подумал.       — Их так много. Людей вокруг тебя.       — Да, — Джерри смиренно улыбается, — их много.       — Ты ведь тоже боишься?       — Конечно, я тоже боюсь, — всё с той же улыбкой признаётся он. — Но они верят, правда? Что плохого в вере?       Ральф думает, что Руперт, взяв в руки пистолет, верил больше всего — в то, что встретит РА9.       Ничего нет хорошего в вере, которая причиняет боль.       — Прости, — повторяет Джерри. — Мы не хотели напугать тебя.

***

      Разговор не продолжается. О расстройстве в чужой душе говорят только непривычно ровные, одинаковые следы, скучной дорожкой проходящие рядом с ним. Джерри идёт неторопливо, даже неохотно, заложив руки в карманы и подняв к небу сверкающий льдинками затылок, и, возможно, говорит сам с собой — Ральф уверен, Джерри нужно говорить с собой, — потому что глаза его сохраняют отсутствующее выражение, а губы едва заметно двигаются, не раскрываясь.       Но вот он дёргается, глядит на изменившееся небо, бормочет: «Опять зима, опять зима…» Ральфу бы подколоть его, сказать, как прежде: «Бабка», но предыдущий разговор…       Джерри постоянно страшно.       Как ни странно, это давит на Ральфа больше, чем собственный страх. Он помнит его кошмары: про лапы, продавливающие ямы в груди; про душащих, неживых зверей, терзающих плоть, про голос и вопросы, на которые Джерри не может ответить.       Вот бы Ральф мог забрать это от него, отвести.       Если бы только он сам не боялся…       — Сегодня Ральфу снилась маленькая.       Джерри удивлённо моргает и поворачивает голову.       — Она плакала. Ральф должен был успокоить. Поэтому пел, — продолжает Ральф, надеясь приободрить друга чем-то вроде истории. Джерри и вправду заинтересованно кивает.       — Она, да? — он смакует часть слов, догадывается о чём-то. — У тебя есть сестра?       — Ральф её давно не видел. Только во сне, — с беспокойством признаётся Ральф. Теперь ему ясно, как сильно на самом деле он хотел обсудить это с кем-то — ему не хватало разговоров с Саймоном, который помогал понять, откуда что берётся. — Вдруг она… Вдруг её больше…       — Нет, это ничего не значит.       — Думаешь?       — Уверен.       Ральф облегчённо вздыхает.       — Откуда ты знаешь?       — Мне снятся все близкие, с которыми я в разлуке. Они не мертвы, я просто, — Джерри пожимает плечами, — скучаю по ним. Может, жалею, что оставил.       — У тебя есть сестра?       — Энн. Почти сестра. Мы хорошие друзья.       — А так бывает?       — Конечно, бывает. Семья — это же не только кровь, — просто говорит Джерри, и Ральф делает заметку.       — Почему тогда Энн не с тобой?       — Потому же, почему все остальные. Мы ушли… Тебе не кажется, мы уже не на север идём? Солнца не видно.       — А почему ты ушёл?       — Была ситуация. Нет, посмотри, точно же не на север!       — Какая ситуация?       — Чёрт, Ральф, — взрывается Джерри, — почему разговор о семье не может оставаться не допросом?!       Ральф испуганно подтягивает плечи и молчит, пока Джерри не отзывается куда более тихим и виноватым голосом:       — Прости. Всё ещё тяжело.       — Это ты прости, — в ответ выдыхает Ральф, не скрывая облегчения. Ему не хочется ссор, и он рад, как быстро Джерри их улаживает.       — У меня тогда была работа, вот такая ситуация. И там, на работе… — его глаза вдруг темнеют, как будто тень налетела на них, — ...в общем, это было незадолго до того, как мы попали в больницу.       — И до того, как ты пытался… — Ральф вовремя прикусывает язык, думая, как Джерри неприятно будет услышать то, в чём его упрекал Саймон.       — Да. До того самого, — кивает он. — Ну и дурацкий поступок.       Но его голос по-странному ровный — как у актёра, читающего текст с листа. И Ральф ему совсем не верит.       — Ты правда хотел..?       — Нет. Не так серьёзно.       — Тогда зачем?       Джерри долго молчит, прежде чем обнадёживает:       — Мы тебе расскажем когда-нибудь. Тебе — можно. Но только не сейчас, пожалуйста; это всё очень глупо и нехорошо.       — Но Ральф тебя не будет винить, как Саймон, — по-детски хмурится он, и Джерри его обнимает — ближе и крепче, чем раньше.       — Конечно, не будет. Мы в этом и не сомневались.       — Правда?.. Можешь остановиться?       — Что такое?       Джерри останавливается, и Ральф, вдоволь покачавшись с пятки на носок, подтягивается и целует его в щёку. От холода незаметно, что он краснеет, но глаза горят тем стеснительным блеском, который всегда сопровождал его выходки.       — Вот, — бормочет Ральф, отпустив парку.       — Это всё?       — Всё.       — Чёрт, ты чудо, — смеётся Джерри, и его следы снова становятся разными, непохожими друг на дружку.

***

      Мост вырастает вдали, когда небо становится иссиня-чёрным, а кусты — похожими на пауков. Впервые за долгое время Ральфу холодно; не так, правда, как было бы без шарфа, но всё же.       — Ничего, — успокоительно шепчет Джерри, напряжённо вглядываясь в громоздкую постройку, — даже если это не тот мост, под ним можно развести огонь и отдохнуть.       Он не хочет случайно его разочаровать, уверен Ральф, но всё равно не может скрыть усталости и жажды передышки: глаза загораются на слове «отдохнуть», почти голодные, прищуренные от ветра; язык на миг касается губы.       — А если там кто-нибудь есть?       Джерри бросает на него быстрый взгляд — он раздражён.       — Что ж, им придётся потесниться.       И вправду: вскоре оба слышат странный, не имеющий с природой ничего общего, барабанный бой: он далёкий, раскатами доносится до следов под ногами и облаков пара, будто бы огибает их, возвращается назад; и вот так, бой кружит туда-сюда.       Когда мост еле виден за белым воздухом, рвущимся изо рта, Ральф ещё верит, что это какой-то сломанный механизм, от ветра бьющий по себе рукоятью; но чем ближе, тем сильнее в нём отдаётся простой, мистический ритм, похожий то на гром, вгрызающийся в небо, то на сердцебиение, которое никто, кроме него, не слышит.       И каждый раз он всё больше любит этот ритм.       Его (да и Джерри) шаги вдруг становятся подчинены этому ровному биению; шаг за шагом, они попадают в такт, и хруст снега на время второстепенен, как шорох куртки или шум в ушах, — только бой, только далёкий барабан, и ритм: бам-баа…       Мост растёт под него, словно сам к ним приближается, а Ральф еле может спросить:       — Ты слышишь, ты слышишь?..       Бам-баа, бам-баа…       — Ты слышишь? — почти с ужасом спрашивает он, и Джерри торопливо, с большим раздражением кивает, будто боясь потерять мысль; хватает за руку и держит, как отец — раскричавшегося ребёнка.       — Да-да, слышу, — его «да-да» случайно совпадает с барабаном, и Ральф прижимается к горячей, обхватившей запястье руке, — этот ритм…       — Странный.       Ральф бы хотел замедлиться перед мостом, но ноги сами несут вперёд, подчиняясь барабану. Он как индийская корова, как белый слон, приученный к сигналу, и ему неважно, идёт он домой или на смерть; два центра — сухая, тёплая рука Джерри и пульсирующая на шее жилка.       — Нет, не странный.       Оба, не сговариваясь, минуют мост, идут на вытоптанную чужими ногами горку.       — Он первобытный, Ральф, первичный, как ходьба или дыхание. — Джерри, наверно, первый раз моргает, оглядываясь, чтобы помочь ему спуститься.       — Мы можем послушать?       — Не знаю. Он молчит, — шёпотом признаётся Джерри. — Но я хочу увидеть, кто там.       — Да.       — Гипнотический ритм, гип-но-ти-чес-кий…       Они так близко, что земля под ногами дрожит, а желтизна костра рисует на снегу их тени. Мост высотой как три человека, квадратный и некрасивый, нависший угрюмо над замёрзшей рекой.       И слышен барабан…       — Хорошая акустика, — шепчет Джерри, но Ральф ничего, кроме «хорошая», не понимает. Ему, однако, хорошо.       — Да, — соглашается Ральф, — очень хорошая.       Джерри наклоняется и ладонью трёт засыпанный лёд, похожий на леденец в сахарной пудре, затем стучит крепко сжатым кулаком по прозрачной толще. Но даже если бы его рука вдруг проломила этот ледяной заслон, если бы река даже недостаточно подмёрзла, они бы, точно, прыгнули в воду, чтобы только приблизиться и заглянуть в лицо человека, который подчинил их волю одним лишь звуком. Мужчина это, женщина? Сколько лет ходит по земле? Когда их увидит, то вынет пистолет или упадёт на колени, радуясь, что в такой глуши встретились люди?       И, словно утоляя жажду ответа, неизвестный барабанщик что-то тихо, дрожащим голосом мычит: низкий, со звериной хрипотцой тембр то поднимается до вершины, где воет ветер, то падает туда, где не отличить слова от ударов по натянутой мембране — настолько похоже звучит он с барабаном.       Он бормочет смазанные фразы на чужом языке: Джерри прислушивается, Ральф — будто отдаляется.       — Ты понимаешь?       — Да, — еле слышно отвечает Джерри, — да, я всё понимаю. Только не могу тебе объяснить.       И он резко — так же, как умывался сегодня, ныряя носом и лбом в лодочку ладоней, — выходит на лёд и бесшумно приближается к мосту. Его лицо, плечи полностью освещены пламенем костра, будто он в него оделся, а взгляд излучает искреннее восхищение.       Музыка не прерывается, но рядом с Джерри вырастает чья-то длинная, тонкая тень. Её рука поднимается, точно пытаясь коснуться на расстоянии, но Джерри прикладывает палец к губам и смотрит куда-то — Ральф думает, на барабанщика. И тень медленно ускользает прочь.       Чужое бормотание всё явственней напоминает песню, удары — оставляют меньше пространства в лёгких.       Джерри манит его рукой, всё так же молча и — конечно же — не зная, безопасно ли то, что он предлагает. Но хрипотца незнакомого голоса, отчаянный мотив — первобытный мотив, — поверх внимательной тишины — они привлекают Ральфа, как водопой с крокодилами привлекает антилоп. Веки становятся горячими, глаза по-страшному сушит; свет пламени в нём что-то рвёт, какую-то очередную оболочку, что он с трудом опирается на ноги, идёт по скользкой реке, прежде чем Джерри хватает его за локоть.       Крысиное гнездо.       Маленькие, скрученные люди с горящими чёрными глазками забились под мост, их тела приближены, сердца — отравлены страхом к чужакам. Ральфу просто представить среди них Наполеона или Руперта (или себя), да и вообще — любого другого больного; только вместо пластилина они вертят в пальцах сигареты, каких в больнице не бывает, фляги и, должно быть, самое дорогое — музыкальные инструменты. Где-то Ральф догадкой понимает (если есть чехол), что так судорожно сжимают пальцы, где-то сам инструмент ярко блестит в свете костра: как у мужчины с белым пробором (тот, у кого был особенно злобный взгляд) в руках флейта, и ей он себя, кажется, успокаивает, покачивая и гладя древесную трубку.       Ральф пугливо жмётся к парке: ему померещилось, что музыкант почти убрал флейту и поднялся, чтобы подойти, но нет — он сидит, как сидел, сердито хмуря редкие брови.       Единственным, кто не готовился к драке, кто удерживал всех на местах, остался барабанщик — он вовсе не заметил новичков; его руки ударяют в барабан, сухие, напряжённые, с вылезшими жилами, похожими на провода, грудь то и дело содрогается, будто ему тяжело петь, дышать тяжело, а костёр так и пышет перед ним, почти задевая лицо.       Совсем задевая.       Квадратная рыжая бородка прячет складки низких щёк, и он кажется свежее, моложе, но — чёрт — каким уставшим надо быть, чтобы исполнять такую музыку? Всю свою силу барабанщик точно увёл в руки, а голос — хриплый, тихий голос — лишь скромно звучит на фоне ударов, как неслышная речь в разгаре грозы.       Его веки поднимаются — должно быть, кто-то не заиграл вовремя, — он впервые замечает чужих и останавливается, прервав на середине песню.       Ральф хочет сказать: «Простите».       Хочет спрятаться.       Ральф жмурит глаза, чтобы не видеть, как на него (на его шрам) смотрит барабанщик, но тот шелестит, с трудом выговаривая:       — Ганс, воды.       Ганс отвечает ему, но Ральф не понимает языка — грубый, обрывистый, как рычащая собака; и тут же Джерри выпрямляет спину, бросает пару слов на том же языке, и Ральф с удивлением открывает глаза.       Барабанщик поднимается на ноги, прикладывает к груди ладонь — явно польщён сказанным.       — И что же тебе так понравилось? — с улыбкой спрашивает он. Акцента нет.       — Всё. Совершенно всё, — в манере усмехается Джерри.       — Вот как… — он смеётся, притрагиваясь к шапке, кашляет в сторону других, что-то жестом указывая. — Не думай, — откашлявшись, продолжает, — они хуже меня говорят и боятся. Если ты не станешь нас арестовывать…       — Ни за что.       — …то можешь проходить. Я говорил..? Я Бьорн, а это… Ладно, — Бьорн отмахивается от представления других, когда видит их хмурые лица. — Что насчёт тебя, друг?       Ральф вздрагивает: Бьорн вдруг смотрит прямо на него и ждёт ответа; чем дольше он его не получает, тем выше поднимаются брови, а приветливая улыбка гаснет. Бьорн обеспокоенно соединяет руки.       Ральф не уверен, раздражённо или защитно Джерри сжимает его локоть, но рад даже этому. Ему так неловко, что он и слова сказать не может.       — Он просто устал, — Джерри вступается за него, мягко улыбаясь. — Это был долгий путь.       — Должно быть. Ганс, пожалуйста…       Ганс снова что-то бросает, встряхивая головой и пряча в футляр флейту, и Бьорн вздыхает, отвечая на его языке.       — Джерри, — пугливым шёпотом просит Ральф.       — Всё хорошо. Они музыканты, — Джерри наклоняется к нему, притрагивается к щекам и носу, — музыканту незачем вредить тебе, верно?       — Ох, он твой брат? — заинтересованно спрашивает Бьорн, оставив в покое Ганса. Его глаза горят тёплым интересом.       Джерри медленно отпускает Ральфа, хмурится.       — Нет?       Ганс фыркает и отворачивается, чтобы пробормотать что-то тем, кто сидит рядом. Бьорн только кивает и смущённо пожимает плечами.       — Не хотел ничего плохого… Ганс! — он снова кашляет, закрываясь рукой. — Вы заходите… Ганс, я прошу тебя… Не стесняйтесь, — с этими словами Бьорн приближается, разгребая ногой нанесённый к мосту снег, улыбается Джерри в первую очередь и пожимает ему руку; Ральфа, узнав его боязнь, он не трогает совсем. — Они только кажутся неприветливыми. Половина пострадала от полиции, другая — от волнения за тех, кто пострадал.       — А ты какая половина? — Джерри задерживает взгляд на шевелящемся Гнезде, на музыкантах, осторожно выбирающих места вокруг костра.       — Я — добрая половина, — кланяется Бьорн со смехом, радостно щуря глаза. — Всё у меня хорошо.       Ральф никогда не видел человека, который еле может отдышаться, но говорит: «Всё хорошо». Не с ложью говорит, честно — ему ведь правда хорошо. Вот не Ганс, другой какой-то человек со светлой бородой, сплетённой в тонкие косички, подносит Бьорну воду, и тогда становится ещё лучше, ещё чище его смех, а губы, смоченные влагой, улыбаются только шире. Откуда он такой счастливый?       Джерри говорит с ним ни о чём, их разговор — не мысль, а форма, способ заполнить время — в него они друг друга узнают, прощупывают почву. Ральф в этом не участвует: как бы его ни волновали новые люди, он не может от страха сосредоточиться на словах и вообще не понимает, о чём речь — она становится как трескотня насекомых, что-то чужое и непонятное…       Белый шум.       Со вздохом Ральф касается стены виском, надеясь, что никто не заметит. Стена холодная, приятная, и трескотня уходит… Хорошо…       Дёргают за штанину.       Ральф открывает глаза: «Что? Зачем?», а тут ещё разговоры смолкли, только чьё-то неровное, поражённое акцентом: «Простыте…», как будто «простыньте».       Он рывком опускает голову, чуть не поцарапавшись о стену.       — Дядя? — тонкий голос.       Ральф видит своё бледное отражение в этих карих глазах, любопытно на него уставившихся; его лицо похоже на плевок, если так посмотреть.       — Вы чего такой напуганный?       Девочка ещё раз дёргает штанину. Ральф оглядывается в поисках помощи: Джерри здесь же, рядом, но стоит, скрестив руки, насмешливо приподняв бровь. Тогда Ральф отвечает дрожащим голосом:       — Ральф не напуганный, — он опускает взгляд, и девочка всё ещё там, обнимает его коленку, — ты откуда взялась?       — Я здесь всегда была, — хихикает она, и что-то в её радостном прищуре похоже… Знакомо, что ли… — Вы такой невнимательный.       — Правда? Ральф… Наверное.       — Егоза ты медоглазая, — хрипло ругается Бьорн, вдруг появляясь рядом и оттаскивая девочку в сторону — она, тем не менее, быстро ему поддаётся, даёт взять себя на руки и обвивает красную от напряжения шею, — егоза-егоза… — Он зарывается красным от известных дел носом в её тёмную косу, глубоко вздыхает, выпуская нездоровый сип.       Ральф немного съезжает по стене.       — Прости меня, — искренне просит Бьорн, — я не видел, как она проснулась.       — А я и не спала!       — Правда? Вот чего… И ты не мог проследить?       Он оборачивается к тому, кто подносил ему воду, но тот лишь потрясывает бородой и снова говорит своё «простыньте», добавляя:       — Её не можно удержать.       — Слышала, Хелен? Тебя не удержать, — смеётся Бьорн. — Прости меня, друг, она всегда там, где ей хочется быть.       — Пап, чего дядя напуганный?       Пап…       Отличия в их маленькой семье, конечно, Ральф видит и видит хорошо, но то родственное единство, сходство — оно словно перетекает из отца в дочь там, где он небритой щекой коснулся белого виска, и распускается по-новому цветами.       Вот как должно быть: всё лучшее в отце уходит к детям.       Вот как должно быть, если любят.       — Не надо, Хелен, ему неприятно.       — Почему?       Ральф не скрывает зависти во взгляде — у него никогда не было семьи, в которой ребёнок мог прижаться к родителю. И, скользнув немного в сторону, Ральф видит нечто похожее в широко раскрытых глазах Джерри: они блестят в рыжем пламени костра с застывшим выражением насмешки — искусственным, как цветы в антикварной лавке.       — Почему неприятно?       Бьорн вздрагивает плечами, пряча глаза; он, наверное, пялился.       — Не знаю, милая. Но так бывает.       На этом разговор заканчивается. Ральф садится, не думая, куда, останется ли что на штанах и куртке, заболеет он или нет; закрывает лицо руками и просто дышит. В нём нет паники, страха. Он чертовски устал.       Кто-то расстёгивает ему куртку.       — Эй, стой, — он вяло сопротивляется, пока не видит, что это Джерри — стоит перед ним на коленях, так же не заботясь о грязи.       — Тут довольно тепло, не находишь?       — Не знаю.       Нет, он знает — ему жарко, костёр прямо перед ним; но он не может открыться людям, которых видит впервые; языка которых не понимает.       — Ты назвал им настоящие имена? — вяло интересуется Ральф, пока Джерри устраивает сумку под бок.       — Да. Нет смысла врать — не получится.       — Это почему?       — Ладно, — Джерри сдерживает смех, — что ты сейчас делаешь?       — Ральф сиди… А-а, понятно!       — Всё-то тебе понятно, — передразнивает Джерри. — Ты со стеной сливаешься.       Ральф виновато пожимает плечами: что есть, то есть.       — Ну, Друг уже пришёл в себя? — хрипло, но ласково.       Бьорн присаживается рядом, покачивая флягой и с беспокойством изучая лица новых знакомцев.       — Как раз пытались это выяснить, — усмехается Джерри.       — Ещё раз прости за девочку, — Бьорн вздыхает, — она привыкла, что гости любят общение.       — Она милая.       — Спасибо, Джерри, я… Это ведь сокращение?       — Это неважно. Другого имени нет.       — Лу такой же — никому и ни за что не скажет, как его полностью… Ну, Люсиль, Люсьен, а что с того? Да, Лу?! — Бьорн повышает голос, и Мужчина-с-Косичками оборачивается, чтобы показать большой палец. — Готов поспорить, понял только конец.       — Вы немцы? — интересуется Джерри.       — Мы уже никто. У бродяг нет национальности, только та, которую они выберут. Сегодня мы американцы, завтра, Бог даст, канадцы.       — Но ты не обманешь кровь.       — Да, — одобрительно кивает Бьорн, — ты не обманешь кровь.       Он хлопает в ладоши, и отзываются те, должно быть, кто говорит только на немецком: мужчина, лицо которого постоянно будто занесено тенью и по́том, ободрано ветрами и выстлано щетиной, и рядом другой, помладше, не менее страшный — со ртом, перекошенным зубастой улыбкой, и пальцами, сжатыми вокруг сигареты; другие тоже смотрят — Ганс и Лу, С-Белым-Пробором и С-Косичками-в-Бороде, но без такого интереса. У ноги Ганса маленькая девочка, и Ральф готов поклясться, её глаза горят в ожидании того, что скажет отец.       Бьорн говорит:       — Сыграйте нашим гостям.       Он повторяет это на немецком — на том грубовато-приказном немецком, которым вряд ли говорил бы с дочкой.       Музыканты берутся за дело: Ганс, как и прежде, достаёт из футляра флейту, нарочито медленно вертит её в пальцах, высокомерно поглядывая на остальных, хранящих инструменты не так близко; здесь и некое подобие скрипки, только растянутой как бы на доску, и барабан (ещё один, но с палочками), и Лу — он ничего не доставал, а сам уселся поудобнее — он был голосом.       Позднее Ральф не вспомнит, кто на чём играл, кроме Лу и Ганса — их он как-то запомнил; остальные слились в одно звучащее пятно, особенную лужу, в которую хочется упасть и долежаться до ночи.       Джерри берёт его за руку.       Музыканты играют неожиданно тихо: тонкий голос флейты вьётся над общим гулом, мычанием. Это приветственная. Маленькая Хелен с улыбкой смотрит то на Ральфа, то на музыкантов, точно хвастаясь: «Да, это наше».       Потом, когда гул становится громче — Ральф назвал музыку гулом — её лицо расплывается, а взгляд становится насмешливым: «Что, ты путаешь меня с сестрой? Хочешь её здесь видеть? Нет здесь никого, кроме нас. Ничего, кроме нашего».       Ральф сжимает руку крепче, как в первую встречу, когда ему до боли не хотелось отпускать впервые непохожего, особенного человека; когда на коже у Джерри оставались белые следы. И как тогда, Джерри не отстраняется, держит его с готовностью.       Маленькая Ральфа растворяется — остаётся Хелен, просто красивая девочка.       Гул окружает их.       Лу высоко, рядом с флейтой ведёт свой тоскливый голос. Теперь всегда будут другие красивые девочки, чужие маленькие — не будет его сестры больше. Даже если она жива. Даже если он вспомнит её имя.       Не в этой жизни.       Зато — и голос сразу светлее раскрылся — у него есть другое (тут он переводит взгляд на свои скрюченные пальцы, по-звериному вцепившиеся в Джерри; он с трудом расслабляет руку). И это другое он не отпустит.       Песня кончается на мажорном аккорде.       Голова тяжёлая, мысли такие пустые и звенящие, как бачки для мусора.       — О, ему нужна колыбельная, — далеко смеётся Бьорн.       — Пап, но он и так спит.       — Конечно, спит, Хелен, — это уже Джерри. — Но ты веди себя потише. Смотри, он даже хмурится во сне.       Он пальцем проводит по лбу, позволяя уронить на плечо голову.       — А всё-таки уснул без колыбельной. ___