Little light. Ouroboros

Стоять сил не остаётся — ноги подгибаются, и Иви падает на каменный пол. Всё тело, за исключением левой руки, ощущается одним большим кровоподтёком. Левую руку Иви не ощущает вовсе. Приподнявшись на здоровом локте, Иви пытается отползти, оттащить себя в какой-нибудь безопасный угол, но дикая режущая боль, взорвавшаяся в груди, заставляет её рухнуть обратно на пол. Запоздало мелькает мысль о том, что где бы она смогла найти безопасный угол в здании, два из трёх этажей которого охвачены огнём? Из-под двери вырываются первые, самые маленькие язычки пламени. Они дразняще щекочут деревянную поверхность, прыгают и соскакивают на пол, но гаснут, коснувшись холодного камня. Пожар, уже разрушивший два этажа, подбирается к третьему, уничтожая по пути лестницы с резными балясинами, сжирая старинные гобелены и масляные картины, так полюбившиеся Иви за пять лет учёбы. Совсем рядом с дверью висит огромный гобелен, с изображённым на нём горным пейзажем, и Иви с запоздалым ужасом понимает, что совсем скоро огонь дотянется и до него. Дальше Иви уже видит его путь: карниз, плотные бархатные шторы, деревянные шкафы с книгами и она, потому что шкафы, не выдержав напора огненной стихии, рухнут на неё. Иви медленно выдыхает и вынимает из кармана небольшой прозрачно-белый камень, оплетённый серебристой проволокой. Выбраться, конечно, нет уже никаких шансов, но пользу принести она, пожалуй, ещё может — нужно только взять себя в руки. Осознание безысходности собственного положения приходит и уходит — Иви не из тех, кто легко сдаётся, но она умеет быстро и правильно, не питая иллюзий, оценивать ситуацию. И быстро переходить к следующей задаче. А ещё, наверное, какой-то частью разума она всё равно верит, что сможет выжить и победить. Всё ещё верит. Иви закрывает глаза и отсекает все звуки и ощущения. Ей нужно подумать. Будут ли её вскрывать? Хотя, проглотить камешек она всё равно не сможет, при всех своих неоспоримых талантах. Карман обнаружения не гарантирует — её семья всё-таки Стражи, а не шайка мародёров. Иви смотрит на свои ладони. Снимает с запястья браслет из белого агата и надевает на пальцы, сдвинув под костяшки. Сжимает камешек теми же пальцами, натягивает на него браслет, фиксируя конструкцию на ладони, и приказывает своему телу ни за что не отпускать этот маленький кусочек Света. Иви лежит, подтянув ноги к груди, на нагревающемся полу, не отводит взгляда от гобелена, декоративные кисточки на котором уже начинают обугливаться, и вдруг отчётливо понимает, до чего же ей не хочется вот так закончить. Жуткая, безнадёжная тоска — по Завале и Кейду, Икоре, Широ и Ашеру, по собственной жизни, так нелепо и быстро закончившейся, накрывает волной. Умирать, оказывается, очень обидно. И немного страшно. Огонь пляшет дикий танец на карнизе, а куски горящих штор валяются на полу. Дверь рушится, а из пылающего коридора вырывается ослепительный столб пламени. Он с рёвом поднимается к потолку и стремительно ползёт во все стороны. Карниз уже почти прогорел, и теперь огонь подбирается к книжным шкафам. Сначала он касается их осторожно, словно пробуя на вкус, а затем набрасывается на них с безумной яростью, разбрасывая во все стороны острые, жалящие искры. Иви коротко вздыхает и ещё раз оглядывает комнату в новом приступе иррациональной надежды. Смерть, может быть, уже протягивает к ней костлявые руки, но нет абсолютно никаких причин облегчать ей задачу. Жар становится мучительным, воздух — ядовитым от дыма. Чёрный и густой, он заволакивает помещение, и, наверное, зрение начинает подводить Иви, потому что за окном мелькает какая-то неясная фигура. Иви начинает забивать кашель, отчего ей кажется, что в груди взрываются тысячи огней. Превозмогая боль в покалеченной руке, она пытается приподняться, чтобы лучше разглядеть фигуру, но тут позади неё падает на пол первый шкаф, рассыпая вокруг язычки пламени, и Иви теряет ориентиры в пространстве. Треск горящего дерева оглушает, Иви кажется, что кожа начинает плавиться, а мысли утрачивают привычный чёткий ход. Она в последний раз напрягает глаза, разъедаемые ядовитым дымом, а затем утыкается головой в тёплый пол. Кажется, что-то разбивается, но Иви это уже совершенно не волнует: с какой-то отстранённой тоской она наблюдает за тем, как вспыхивают её длинные волосы, и как тоненькая струйка огня медленно скользит дальше, приближаясь к лицу. Она уже знает, что будет дальше и отчаянно желает, чтобы это скорее закончилось. Неожиданно чей-то сапог опускается на пол в паре десятков сантиметров от лица Иви, гася пылающие волосы. Иви теряется — сапог здесь явно не к месту — и хрипло вскрикивает, когда её внезапно обхватывают за плечи и переворачивают на спину. Иви захлёбывается воздухом и криком, задыхаясь, а когда мучительный приступ проходит, она видит перекошенное от злости лицо Завалы и его льдисто-голубые глаза, в которых пляшут отблески пожара. Иви вдруг становится невероятно спокойно: затихает рёв пламени, словно на уши ложится подушка, даже боль утихает. Пожалуй, это глупо и даже смешно, но Иви чувствует себя в полной безопасности. Завала пинком отбрасывает в сторону горящую деревяшку и, пропустив одну руку Иви под спину, а другую под колени, начинает её поднимать. Иви всхлипывает — тело пронзает жуткая боль, лёгкие сжимаются словно в чужом кулаке — и просыпается, резко садясь на кровати, с трудом душа крик. Подушка и простынь насквозь мокрые от пота, который стекает с неё ручьями, волосы же можно просто отжимать. Иви прижимает руки к груди, пытаясь успокоить рвущееся вскачь сердце. Лёгкие болят так, будто пламя, вырвавшееся из кошмара, наяву сожрало её, оставив только пыль и пепел. Весь следующий день Иви запоминает слабо. Пережитый кошмар выматывает её настолько, что хочется просто забиться в глухой тёмный угол и отрубиться на пару месяцев. Не помогают ни контрастный душ, ни поочерёдно влитые в неё нервно-истеричным Кейдом три кружки чая с женьшенем, лимонником и имбирём. Архивная документация не читается, бюджет не подсчитывается, и кипы отчётов со всех сторон — от Стражей к «Авангарду», и от «Авангарда» ко всем сразу — не листаются. Поэтому, когда в очередной раз тихо шуршат раздвижные двери диспетчерской, и на пороге возникает сосредоточенный и немного хмурый Широ, Иви искренне рада. Широ в середине рабочего дня — это всегда работа по специальности. Иви дожидается одобрительного кивка Завалы в ответ на её вопросительно поднятые брови, заходит к себе за графическим планшетом, стареньким кассетным плеером и наушниками, и вместе с Широ спускается в охотничье «логово». На дворе двадцать восьмой век, думает Иви, пробираясь к свободному столу и кивками здороваясь с немногочисленными знакомыми, а охотники до сих предпочитают хранить информацию на клочках бумаги. И считать это романтичным или очаровательным мог только тот, кто никогда не сталкивался с систематизацией подобных «очерков». Иви подтягивает к себе одну из принесённых Широ стопок листов и принимается их сортировать. Те, что с текстом — в одну сторону, с рисунками и схемами — в другую. Первыми потом займётся Широ, сейчас подключающий к сети свой датапад и её планшет, а вторыми — она сама. Где-то через полсотни рассортированных бумажек Иви на глаза попадается измятый грязный листок с безобразными каракулями. Иви мысленно стонет: Кейд пишет хуже, чем ребёнок, впервые взявший в руки ручку, хотя она всегда сомневалась, что такое в принципе возможно. У Иви есть ощущение, что Кейд прощупывает границы дозволенного, каждый раз сдавая всё более чудовищные бумаги. Причём изгаляется он просто мастерски, настоящий гений; деградируют не только почерк, но и содержание, становясь всё более нечитаемым, но при этом ловко вписываясь во все требования. Так что Иви только тяжело вздыхает, осторожно берёт изжёванное, кажется, всеми падшими ЕМЗ, сочинение о том, как Кейд провёл время на миссии, иначе это и не назовёшь, и откладывает к стопке Широ. Когда нерассортированные бумаги, наконец, заканчиваются Иви, под приглушённое ворчание Широ и бодрое саксофонное соло, звучащее в наушниках, зажимает стило между верхней губой и носом и вытягивает откуда-то из середины стопки первый лист. Ио, значит... Иви громко фыркает, едва не уронив стило на стол, и делает в памяти зарубку — сообщить Ашеру об очередной занятой одержимыми пещере. Не то что бы Иви подумала, что вредный Генсимский книжник резко забудет об осторожности и в одиночку полезет к ним с очередным крайней сомнительности экспериментом, но... Иви страдальчески вздыхает, закатывает глаза — именно так она и подумала, и именно так Ашер и поступит! — и делает в памяти вторую зарубку — выпросить у Завалы миссию на Ио. В связи с повышенной сомнительностью самого Ашера и крайней мерзопакостностью его характера желающих составить ей конкуренцию в борьбе за это задание вряд ли будет слишком много. Ворчание со стороны Широ принимает возмущённо-восхищённый характер, и Иви, с каким-то нездоровым весельем понимает, что тот добрался-таки до отчёта Кейда. Ей остаётся только дёрнуть уголком губ в неловкой сочувственной полуулыбке, покачать головой и вернуться к работе. Иви подтягивает планшет ближе, отмечает координаты входа, а после тщательно переносит карту пещеры с бумаги на компьютер: ломает голову над значками и небольшими рисунками, продирается сквозь хитросплетение сносок, написанных отнюдь не каллиграфическим почерком и... Втягивается. За Ио следует Венера, потом Марс, Луна, Риф и Пустоши. Время переваливает за полночь, «логово» пустеет, даже Широ и тот отодвигает бумаги и демонстративно потягивается, предлагая закончить завтра. Иви отрицательно мотает головой, слабо улыбается — она совсем не устала, честное слово — и обещает не засиживаться до утра. Широ ей не верит. Конечно же, Широ ей не верит, Иви в этом и не сомневается, она готова поставить на кон свой любимый лук, что у неё сейчас то самое выражение лица — безмятежно-мужественное, мученическое — которое Широ прекрасно знает. Знает — и ненавидит всей душой. В такие моменты, Иви радуется, что Широ — не Кейд. Кейд устроил бы скандал со светомузыкой и спорил бы с ней из чистого упрямства. Широ же сгребает бумаги, разворачивается на каблуках и идёт к выходу. Двери «логова» за его спиной закрываются очень медленно, будто нехотя. Иви крепко обхватывает себя руками и откидывается на спинку стула, невидяще глядя на заклеенную цветастыми плакатами стену. В ушах у неё всё ещё стоят рёв пламени и испуганные детские крики, которые, кажется, становятся только громче, а не затихают вместе с засыпающим Городом.

✽✽✽

— Он просто трус! Трус и эгоист, который придумал себе красивую сказку и живёт с этим! — зло говорит Иви. Говорит — и тут же понимает, что хватила лишнего. Само собой, Осирис вряд ли ожидает от неё сочувствия, но подобное обвинение явно проходит сильно выше цели. — Будем считать, что с «Кейдом» мы разобрались, — говорит Осирис, подчёркнуто невозмутимо. — А что насчет тебя? — А я-то здесь при чём? — бросает Иви сквозь зубы, не успев себя удержать. Осирис молчит, но настолько красноречиво, что Иви ловит себя на том, что на полном серьёзе обдумывает, не сбежать ли ей к вексам в Бесконечный лес — рюкзак она ещё не разбирала, а симуляцию может запустить и Сагира... Её контроль рассыпается на глазах, как подмытый волной замок из песка. Иви остаётся только надеяться, что это хотя бы не бросается в глаза. — Я, конечно же, всё понимаю, но вот одного я понять не могу, — но Осирис-то, конечно, всё равно всё прекрасно видит — потому и разговаривает с ней вот так, ласково, как с больной собакой. — Этот «Кейд» исходя из твоих слов тот ещё меланхолик. Что такого ты ему сказала, что он тебя «послал», не поделишься? — Осирис, я не... — Иви ссутуливается и трёт ребром ладони переносицу, словно пытаясь унять головную боль. — Я не собираюсь тебя в чём-то обвинять, Иви, — говорит Осирис. Спокойно — просто констатируя факт. — Нам нужно понять, где ты ошиблась, чтобы выстроить линию поведения, если подобный сценарий повторится. Иви буквально физически ощущает, как носятся в её собственной голове мысли, как её разум отчаянно пытается — но не может — найти правильные слова. Это было просто смешно — с какой лёгкостью любые воспоминания о Кейде доводили её до такого состояния. До разноцветных ополоумевших лампочек перед глазами, которые хрен потушишь. — Он ничего не помнит. Вообще ничего. А стоит появиться хоть каким-то воспоминаниям, или... — Иви замолкает, стискивает зубы так, что сама почти слышит их хруст, но всё же берёт себя в руки. Ну, более-менее берёт. — Не дай Свет, намёкам на Склеп Глубокого Камня, как он тут же стирает себе память. — И ты, конечно же, попыталась убедить его, что так жить нельзя? — насмешливо спрашивает Осирис, и Иви с трудом различает его слова за бешеным биением собственного пульса. — Да! — вскидывается Иви, мгновенно теряя остатки самообладания. — Потому что это не жизнь! И если для того, чтобы вернуть Сандэнс мне нужно заставить его жить... — Какой же ты всё-таки ребёнок, — говорит Осирис и качает головой. — «Заставить жить» — это из серии «борьба за мир» — то есть вещи не совместимые. Человеку можно помочь научиться любить себя при его на то желании. Но если он не хочет — то ты тут хоть всю свою жизнь положи на алтарь. Осирис молчит. Размеренно текут минуты, пока Иви крутит на запястье браслет, собранный из крупных бусин белого агата. — Я не понимаю, — сдаётся она, наконец, и прикрывает глаза. — Понимаешь, — возражает Осирис. — Но не осознаёшь. Просто ответь себе — и мне заодно — всего на один вопрос: «Зачем ты прилетела на Меркурий?». Иви с трудом открывает глаза. Лицо Осириса совершенно нечитаемое. Он с тёплым спокойствием смотрит ей в глаза, не реагируя ни на её упаднический тон, ни на нервный перестук бусин. — Вслух, пожалуйста, — просит Осирис, словно видя как мысли Иви запутываются в клубок. — Восстановить Сандэнс с помощью её копии, симулированной Бесконечным лесом. Вернуть Кейда. — Продолжай. — Я уже ответила на вопрос. Будешь отрицать? — Продолжай думать. Иви фыркает и отворачивает лицо, действительно чувствуя себя глупым, непослушным ребёнком. Она прекрасно понимает, что Осирис не издевается над ней и не пытается обидеть, но порой, по степени невыносимости, с ним не могли сравниться ни Ашер, ни... О. О! Иви порывисто оборачивается к Осирису и словно на стену натыкается на лукавую добродушную улыбку.

✽✽✽

— Я поняла, — бесстрастно отвечает Иви, нажимает кнопку, завершая разговор, и убирает комлинк в карман — звонок застаёт её у двери, она как раз собиралась на вечернюю прогулку. Иви любит такое время суток, когда сумерки ещё только начинают выползать из углов и окутывать тускло мерцающие фонари. Она автоматически перекидывает через плечо небольшой рюкзак, снимает с плечиков пиджак и на негнущихся ногах выходит из комнаты. Иви идёт своим обычным маршрутом. Выходит из Башни и сворачивает налево. Пара километров по прямой, три пешеходных перехода, ещё километр, и она выходит на берег одного из городских водохранилищ. На светофорах Иви встряхивает головой и подслеповато щурится. Изображение дрожит мелкой дрожью, подёргивается рябью, и она никак не может различить, какого цвета сигнал сейчас горит: красный или зелёный. На берегу Иви падает на ближайшую скамейку и на короткое мгновение прикрывает глаза. Ветер с воды пронизывает и заполняет лёгкие ледяными ошмётками. Иви задыхается. Холод распространяется по телу мгновенно. Поднимается от кончиков пальцев, захватывает предплечья, тянет тонкие ниточки сквозь плечи и сковывает сердце. После этого не остаётся ничего, весь мир меркнет, подёргивается сизой дымкой, а она всё ещё не может вдохнуть. Хватает промёрзшими губами клочья ветра, смаргивая влагу в слезящихся глазах, и пытается протолкнуть их сквозь сведённое судорогой горло. Время останавливается. Иви не знает, как долго она так сидит. Сумерки сгущаются быстро, по ним нельзя понять, сколько прошло времени. Она приходит в себя, только когда с удивлением замечает влагу на своих руках. Иви запрокидывает голову и смотрит на летящие в лицо острые ледяные капли. Дождь... — Пора домой, — из горла вырывается хрип, отдалённо напоминающий её собственный голос. Иви упирается руками в мокрую поверхность скамейки и с трудом поднимается на ноги. Грудь сдавлена стальными обручами. Она всё ещё не может вдохнуть. Ноги доносят её до дома сами. Иви не помнит ни дороги, ни светофоров. Организм включает режим автопилота и даже не фиксирует происходящего, вокруг словно чёрная дыра и вакуум. Иви переводит взгляд на свои руки и замечает дрожь. Пальцы ощущаются чужими. Они сжимают влажное полотенце — значит, вернувшись, она промокнула волосы. Когда? Нет информации. Пустота. Боль в груди разрастается. Как на клубок ниток наматываются новые витки, так и здесь Иви всеми внутренностями ощущает перекрестия, сплетения, нагромождения стальных лент. И если разрезать хоть одну, сила натяжения сработает против неё — её просто разорвёт на куски. Изрежет изнутри распрямившимися полосами тугого вибрирующего металла. Её бьёт крупной дрожью. Всё это больше похоже на судороги эпилептика, на дыхание астматика, на тахикардию. Иви упирается руками в спинку дивана, до боли сжимает её пальцами с побелевшими от напряжения костяшками, стискивает зубы и закрывает глаза. Её саму и весь этот грёбаный мир затягивает в зияющую пустоту, закручивает по спирали, и, кажется, что на дне этой воронки всё в момент и растворится. Иви заставляет себя оторваться от дивана, добредает до кухни и достаёт бутылку вина и стакан. Она никогда не позволяла себе больше половины бокала перед сном, но сейчас льёт так, что жидкость цвета венозной крови выплёскивается через край и расплывается неаккуратным пятном по светлому полированному дереву стола. Иви плевать. Она хватает стакан, ударяется о кромку зубами и жадными глотками опустошает его, заливает алкоголь сразу в глотку. Она не чувствует ни вкуса, ни остаточной горечи — ни-че-го. Не появляется небольшого тумана в голове, там остаётся прежняя звонкая пустота, не распределяется тепло по промёрзшему телу... Из прострации Иви выводит настойчивое шкрябание во входную дверь. Иви впускает Регула в комнату и перешагивает через него, замершего на пороге в ожидании привычного объятия и следующего за этим мытья лап. Изо рта сам собой вырывается смешок. Она зачем-то согласилась взять одного из пяти котят, найденных Широ одним ранним утром у дверей диспетчерской... Зачем? Она никогда не мечтала о домашнем животном, даже в раннем детстве. Зачем она это сделала? Нелепое желание разбавить собственное неодиночество? Иви заходит в спальню. Обводит невидящим взглядом пространство и снимает со стены две фотографии в простых рамках из тёмного дерева. На одной стоят в обнимку Завала и Кейд, а за их спинами вовсю бушует цветение лета. На второй запечатлена уже она сама с Икорой, обнимающей её за плечи. С серьёзным и чуть хмурым выражением лица Икора не рассталась даже ради памятной фотографии. Иви выходит из комнаты и аккуратно закрывает за собой дверь. Она осматривает гостиную, стены которой густо усыпаны похожими рамками. Этими застеклёнными мгновениями завешена вся её квартира, все стены и перегородки. Живописные пейзажи Города и других планет на них соседствуют с портретами и групповыми фотографиями. Иви замахивается. Вокруг всё почти застывает, словно она попала в сцену замедленной съёмки. Если произнести сейчас что-то, прозвучат лишь непонятно-протяжные звуки. Рука поднимается медленно, ей приходится преодолевать сопротивление воздуха, вязкого, липкого, враждебного пространства. Только при резком движении вниз мир отмирает и начинает вращаться в реальном времени. На излёте движения Иви разжимает пальцы. Квартиру наполняет мелодичный, жалобный и какой-то зловещий звон бьющегося стекла. Радужные осколки брызжут во все стороны, осыпают её сапоги, царапают мокрую ткань брюк. Иви с остервенением разбивает вторую рамку, а за ней и третью. Кьюнг Сун, перебирающая струны гитары. Одна из её любимых фотографий. Иви снимает со стены ближайшую рамку. Аманда Холлидей, кажущаяся совсем крошечной на фоне серебристо-стального грузового гиганта класса «Леопард». В тонком стекле отражаются световые пятна. Иви чуть наклоняет его, по глазам ударяет яркий блик, и она разламывает стекло, как плитку шоколада, в руках. Большая поперечная трещина, разрыв фотобумаги... Этого мало. Иви сжимает пальцы, ломая его снова и снова, превращая всё в уродливый ком. Стекло царапает пальцы, под кожу забиваются занозы, но она не чувствует боли. Боль комкуется в груди, превращаясь из клубка лент в глыбу сковывающего льда. Этот холод высасывает из неё все силы. Больше всего Иви сейчас хочется рухнуть вниз, свернуться в клубок на деревянном полу и перестать дышать. Чувствовать, как сердце начинает стучать всё тише и медленнее, как останавливается бег крови в венах, а потом темнота. Не нужно ни света, ни Света. Но Иви всё ещё не закончила. Она делает шаг вперёд и снимает следующую фотографию. Иви снова ломает её в руках, пытаясь победить стеклянный сплав кварцевого песка, соды, извести и плотную фотобумагу. Кусок стекла остаётся у неё в руках. Иви заворожённо разглядывает диагональные ребристые линии неровного слома. Её мозг пытается заглушить боль, активировать инстинкт самосохранения, возвести защитные барьеры. Сознание намерено переключает её внимание, пробуя цепляться за известные и привычные мелочи: содержание фотографий, состав стекла... Сейчас Иви пытается вспомнить, как называются эти линии слома, по которым можно определить вектор приложения силы. Мозг неохотно отзывается на подаваемые сигналы; она не помнит. А, впрочем, какая разница? Иви проводит острой гранью по ладони, наблюдая, как широко расползаются края глубокого пореза. Кровь скапливается в ладони и стекает тонкой струйкой с её края. Тяжёлые капли разбиваются об пол, рассыпаясь рубиновыми брызгами. Иви смеётся. Все эти фотографии, что это, для чего? Это выходит за рамки создания уюта, это давно пересекло границы эстетических законов, так для чего она это делала? Иви методично крушит фотографии, медленно продвигаясь по квартире. Разбивает тонкое дерево рам о стены, топчет стекло в мелкую крошку каблуками сапог и наслаждается его хрустом. Она замахивается всё сильнее, стараясь, чтобы всё сразу брызнуло мельчайшими осколками. Чтобы не подлежало восстановлению. Разбить. Уничтожить. Сломать. Боль снова трансформируется. Это уже не тяжёлый замораживающий кусок льда, это ледяной вихрь, лавина, поток, сметающий всё на своём пути. Её кости, позвоночник сейчас словно состоят из мозаики стеклянных осколков, отливающей в лучах света всеми цветами радуги. Тронь всю эту конструкцию — она рассыплется. Всё держится только на оплетающих кости сухожилиях и мышцах, упакованных в тонкую оболочку кожи. На кухне Иви снова срывает рамки со стен, методично превращая всё в прах. Внутри неё будто работает адская мельница, перемалывающая внутренности в мелкую кровавую кашу. Её жарят на медленном огне до обугливания, а полученный пепел заносит снегом, а потом и вовсе разметает ледяным ветром. Иви на мгновение сгибается пополам от накатившей боли, вытирает окровавленную ладонь о собственные брюки и, разогнувшись, бьёт со всей силы кулаком в кухонный шкафчик. Тонкая дверца, декорированная маленькими фигурными зеркалами, сгибается, срывается с петель. Треснувшее дерево оставляет на коже тонкие бороздки царапин, и Иви брезгливо отодвигает дверцу шкафа ногой и идёт в кабинет. Наверное, алкоголь всё-таки подействовал. Или это физические упражнения заставили кровь быстрее бежать по венам? Ей больше не холодно. В глазах темнеет, никак не удаётся сфокусироваться на окружающей реальности. Все предметы имеют двойной, неровный и чуть подрагивающий контур. Иви трёт глаза ладонью. Наверное, размазывает кровь по лицу — рана снова открывается и являет миру несколько капель, блестящих нестерпимо ярко под направленным верхним светом. Резкость так и не появляется. Жаль, что у человеческих глаз нет ручной корректировки фокуса. Их тела — несовершенный, слабый, хрупкий, больной механизм, техника гораздо надёжнее. Иви садится на стол, смахивая лампу на пол, достаёт из кармана комлинк и внимательно его рассматривает. С виду обычный доисторический телефон-раскладушка с символикой «Авангарда» на обратной стороне корпуса. Их достижение. Воплощение научно-технического прогресса с функцией межпланетной связи, расцвет технологий... Их проклятье. Иви открывает комлинк, обхватывает крышку пальцами, закрывая обзор встроенной камеры, и разламывает его пополам. Вот так. Всё просто. Всё это очень просто. Она отбрасывает обломки, как надоевшую игрушку. Всё должно быть завершено, всё должно быть закончено. Иви ощущает лёгкую тошноту. Скоро «анестезия» должна подействовать, алкоголь просто не может не подействовать. Скорее. Пожалуйста. Эта боль становится невыносимой. Иви сдавливает виски ладонями, проводит ими по волосам ото лба назад, приглаживая растрепавшиеся пряди. Руки притягиваются друг к другу словно магнитом, сцепляются на затылке и склоняют её голову к коленям. Защита от внешних воздействий, замыкание системы на самой себе. Инстинкт самосохранения. Инстинкт восстановления. Иви ощущает пульсацию крови, размеренные удары сердца о грудную клетку, которое бьётся совсем немного быстрее обычного. Её мозг и сознание воспалены, любая мысль отдаётся болезненной вспышкой в висках. Кажется, у неё болят даже кости черепа. Иви упрямо разгибается и подходит к стене. Её первая миссия, её первая боевая группа... Она аккуратно подцепляет фоторамку, снимая её со стены, и, прикрыв глаза, разжимает пальцы. Пронзительный звон бьющегося стекла неприятно царапает барабанные перепонки. Приглушённые звуки сейчас звучат набатом в её голове. Иви открывает глаза. Вид небольшого гвоздика, вбитого в стену почти по самую шляпку, вызывает чувство странного удовлетворения. Иви снова закрывает глаза и идёт вдоль стены, с нажимом ведя по ней рукой. Она чувствует сопротивление, некоторые рамки цепляются упрямо, не поддаются напору, но Иви не останавливается пока не упирается носом в перпендикулярную стену. В комнате наступает гробовая тишина, но у неё в ушах всё ещё звучит этот бесконечный, рваный, пульсирующий звон. Иви всегда любила эту комнату. Любила эти стены, насыщенного синего цвета. Считается, что синий цвет умиротворяюще действует на центральную нервную систему, снимает излишнюю нервозность и возбуждение, и Иви действительно всегда чувствовала себя спокойно в этом кабинете. И эти фотографии... Иви до сих пор помнит, как крепила первые две фоторамки на стене в спальне. Когда-то они были единственными. Иви стягивает с запястья браслет и швыряет его куда-то в пустоту. Она обессилено сползает по стене, крепко прижавшись к ней затылком. Иви всегда любила эту комнату. Но это больше не имеет значения. Ничего не имеет значения. Ведь Кейд мёртв.