ванкувер

j’ai été tellement près de lui, que près des autres j’ai froid

Воспоминание седьмое. Я прикасаюсь к себе. О мастурбации Минхен впервые узнает случайно, из перешептывания одноклассников на перемене. Мальчишки посмеиваются, прикрывая ладонями рты, а Минхен стоит в стороне и, старательно делая вид, что повторяет материал по английскому, на самом деле тайком подслушивает. Он никогда не уделял время тому, чтобы по-настоящему изучить свое тело. Оно было для него храмом, закрытым на все замки. Минхен очень отдаленно понимал, что у его тела были потребности, оно требовало внимания, заботы и комфорта, и Минхен понятия не имел, как это все можно было ему обеспечить. От зеркала в ванной он всегда отворачивается – не может смотреть на себя, сутулого, тощего, болезненно бледного. Раздеваться перед врачами, пускай даже семейными, знающими его с младенчества, – и подавно сущая пытка. Его ровесники разговаривают – он слушает. И никогда не вмешивается. Ему даже почти не интересно, он откладывает момент познания собственного тела на одну из дальних полок будущего, твердо решив не думать ни о чем, кроме учебы и музыки. В определенный момент его тело тревожит его само. Минхен впервые мастурбирует, когда Лаура уходит читать книгу во двор, – он закрывается в своей комнате, ныряет под блекло-розового оттенка шелковое одеяло, запускает ладонь под резинку белья и касается себя – сначала неуверенно, испуганно, пытаясь понять, что он чувствует и нравится ли ему. Его тело странно быстро поддается ему, слушается, не смеет перечить стыдливым подростковым прикосновениям. И все даже почти хорошо, только у Минхена появляется одна вполне определенная проблема – он слишком много думает. По неизвестной причине будучи не в состоянии просто отключить собственное сознание и оказаться в этом блаженном космическом нигде, он постоянно отвлекается на мелочи, звуки, шорох одежды и постельного белья. Этой рассеянностью он, очевидно, страшно разочаровывает собственное тело, и оно как будто отворачивается от него, упорно отказываясь реагировать на касания. Во все последующие разы, когда Минхен делает это, дойти до пика получается сквозь мучительные трудности, почти пытки, и он ненавидит самого себя за то, что без конца отвлекается на узор на обоях, на шаги в коридоре, на то, как сгущаются в предгрозовой тишине облака за окном.

.

Воспоминание восьмое. Я прикасаюсь к тебе. После таких несмелых и неосторожных собственных прикосновений свыкнуться с чужими оказывается небывалым испытанием. Минхен впервые ложится в постель с девушкой уже в Сеуле, и, пускай девушка красивая, начитанная и ко всему прочему жутко интересная собеседница, Минхен к ней не ощущает ничего, кроме простого физического влечения. Самого тривиального и исконно человеческого. Минхен учится доставлять удовольствие девушкам постепенно, оттачивая свое мастерство с каждым новым опытом, и со временем напрочь забывает о самом себе. Девушки попадаются ему разные, некоторые особо старательные, некоторые совершенно безразличные, но со всеми Минхен чувствует себя одинаково никак. В определенный период он даже задается вопросом, зачем продолжает это все, но ответ находится сам по себе: потому что, иронично, но именно в моменты соития он прекращает чувствовать собственное тело. И это чувство настолько магическое, что Минхен начинает зависеть от него, будто от тяжелого наркотика. Ощущать полнейшее оцепенение, отстранение, когда собственная отвратительная плоть больше не принадлежит ему, становится для Минхена жизненной потребностью. Поэтому когда он впервые касается Донхека, и его душа и тело остаются единым неразрывным целым, Минхена это пугает. Донхек податливый и очень нежный, каждое его ответное прикосновение отзывается желанием быть еще ближе, греться о его солнечный свет столько, сколько он позволит. Он позволяет – бесчисленное количество раз, и Минхен начинает чувствовать себя обязанным. Должным. Как будто от него требуют большего, чем он способен дать. Но правда в том, что он никогда не учился вкладывать любовь в ладони, которыми он касался других людей. Он работал, как механизм, отточено и бесчувственно. Иногда он ломался. Иногда его чинили. Потом он начал ломаться все чаще и чаще. Потом были брошены всяческие попытки его починить. Потом его отчаяние достигло беспрерывного серого постоянства. А потом появился Донхек. Этот всплеск, вспышка, отпечаток солнца прямо на плече, сквозь выстиранную до хруста ткань белой рубашки, – Донхек прижался к нему только щекой, а показалось, что всем своим естеством, и Минхен вздрогнул, как будто кто-то резко и громко его окликнул. Позвал по имени. Только он сам уже своего имени доподлинно не знал, а потому ответить – не смог. – Я люблю тебя, – сорвавшись с чужих, еще почти подростковых губ, оглушает до боли практически немыслимой. И Минхен отворачивается, сбегая от поцелуя, как от пощечины. Донхек, сидящий на его бедрах и цепко обнимающий за шею, смотрит мимо, в стену, то и дело соскальзывая краем взгляда на его щеку в невидимых ожогах всех тех поцелуев, сбежать от которых – не вышло. Минхен прикасается к Донхеку – и Донхек под его ладонями приобретает какую-то особую уникальную форму, пластичность и плавность, способность быть всем, чего Минхену захочется, – и сразу. И это больнее сломанных крышкой рояля пальцев. И это страшнее смерти, дышащей в затылок. И это ярче и теплее солнца, каждое утро поднимавшегося над Монреалем. Минхен помнит его отчетливее всего остального.

.

В вечера, когда усталость после рабочего дня не давит на голову так сильно, как обычно, Минхен часами сидит у рояля и играет подряд все, что находит в себе силы откопать в закромах памяти. То, что затаилось в прошлом, живое и солнечное, взывает к нему само, подбирается щекоткой к безустанным в своем старании пальцам. Приходит Донхек, которому в сопровождении живой музыки гораздо легче даются и английский, и французский, и прочие университетские предметы. Он сидит на большой кровати в окружении разложенных учебников, открытых на нужных страницах, исписанных тетрадей, разноцветных ручек, газетных и журнальных вырезок. То и дело поправляя очки для чтения, он сосредоточенно вчитывается в параграф лежащей на бедрах книги, периодически останавливаясь и делая карандашные пометки. Иногда он одними губами проговаривает французские слова, так вкрадчиво и осторожно, будто его почти неслышный шепот может прервать минхенову музыку. А поднимаясь с кровати он ступает на носочках, несмело, тайком, боясь даже скрипнуть половицей паркета. Он выходит из комнаты и возвращается беззвучно, не закрывает за собой двери, словно желая помочь музыке, живой и движущейся материи, наполнить собой весь дом. Донхек приносит с кухни стакан воды и снова садится – в этот раз прямо на пол у минхеновых ног. Снимая очки и откладывая их в сторону, он, крепко держа стакан обеими руками и оставляя отпечатки пальцев на прозрачном стекле, просто смотрит на Минхена снизу вверх, завороженно и восхищенно, пока Минхен ощущает его взгляд поцелуем ребяческой нежности на своей щеке. Руки сразу начинают мелко дрожать в страхе ошибиться или сбиться, костяшки будто снова крошатся в осколки раздробленного стекла. Не обращая внимания ни на что вокруг, Минхен упорно и настойчиво впивается взглядом в клавиши, вкладывая в собственные пальцы все усердие и всю любовь, которую может в себе отыскать, и когда он наконец доигрывает, в победоносной усталости откидываясь на спинку стула, Донхек вдруг шумно выдыхает: – Я так сильно люблю тебя. Минхен находит в себе остатки сил лишь на слабую улыбку в ответ и плавно опускает крышку рояля, осторожно вытащив из-под нее пальцы.

.

– Они красивые, – Минхен кивает на иллюстрации с изображением известных скульптур в какой-то глянцевой энциклопедии античного искусства. – Но разве это часть вашей университетской программы? Донхек, до этого сосредоточенно склонившийся над книгой, лежащей рядом с кружкой остывающего чая на обеденном столе, отрицательно качает головой. – Нет. Я взял в библиотеке, – несколько раз моргнув, он снимает очки и откладывает их в сторону, устало роняя голову Минхену на плечо. – Слишком много еще нужно прочесть. – Тебе это интересно? – с сомнением спрашивает Минхен и аккуратно, чтобы не спугнуть опустившуюся на рукав его рубашки прекрасную бабочку, тянется к другому концу стола за пепельницей и пачкой сигарет. – Очень, – Донхек прослеживает за его жестом исподлобья. – Не кури в доме, – но не пытается его остановить. – Нравится увековечивать жизнь в искусстве? – не слушаясь, Минхен таки поджигает кончик сигареты и ладонью подвигает книгу ближе к себе, медленно листая страницы. – Увековечиваешь ты, – Донхек шмыгает носом. – А я только изучаю это самое искусство. И подталкиваю его к жизни, если это необходимо. Поэтому я и купил рояль. И поэтому опустился перед тобой на колени тогда. И я сделаю это еще сотни, тысячи раз, если это поможет тебе играть, не останавливаясь. Пальцами свободной руки Минхен задумчиво поглаживает его затылок, легонько массируя. Донхек кладет одну ладонь ему на бедро – просто чтобы передать это ощущение беспомощности: когда ты знаешь, что тебя хотят, но не знаешь, как. – Помнится, ты как-то упоминал, что будешь писать обо мне, – вдруг хмыкает Минхен. – Однако эти скульптуры куда прекраснее. Донхек ощутимее сжимает пальцы на его бедре сквозь ткань брюк. Не из желания сделать больно – скорее, просто чтобы оповестить о своем присутствии, своих умениях видеть и слышать. Очень часто Минхен забывает об этом всем. – Ты ревнуешь меня к камню? – Я вообще тебя не ревную, – услужливо поправляет Минхен. – Я просто… завидую скульптурам. Они не стареют, как мы. Как я. – Ты еще не стареешь, Минхен, – Донхек вдруг поднимает голову с его плеча и хочет посмотреть в глаза, но получается только – в щеку. – Ты достиг зрелости, но и в зрелости есть множество хороших вещей. Минхен только фыркает, поднося к губам сигарету. – Например? – Например, – Донхек обводит задумчивым взглядом помещение, – ты можешь учить меня. Тому, как оплачивать счета, куда звонить, если я разобью машину, что нужно знать, чтобы отличать друг от друга сорты вина, свежие продукты от несвежих, искренних людей от лжецов. Ты можешь даже научить меня играть в шахматы. Минхен глядит на него недоверчиво, мол, шахматы, серьезно, но в конце концов не сдерживает усмешки. – Это не трудно, – давит сигарету в пепельнице. – Что из всего перечисленного? Минхен кивает на стол так, будто на нем прямо из воздуха внезапно возникает деревянная доска с расставленными по всем правилам фигурами. – Шахматы, – он хрипло прокашливается. – Я много играл в детстве с товарищами. – Отлично, – Донхек легким движением руки захлопывает книгу и решительно расправляет плечи. – С чего начнем?

.

Воспоминание девятое. Я прикасаюсь к миру. Однажды Донхек, разбудив Минхена глубокой ночью, призраком нависает над кроватью. Минхен вздрагивает, приподнимается, трет сонно глаза, смотрит с вопросом и немного испуганно. – Что случилось? Донхек переминается с ноги на ногу, пряча руки за спиной. – Я вспомнил, – нерешительно лепечет он. – Ты только не злись… Минхен тяжело вздыхает, пятерней поправляя волосы. – Говори уже. – Нам поделку в школу нужно принести. Из веток и листьев. На завтра, – он переводит дыхание и прячет стыдливо взгляд. – То есть… уже на сегодня. – В твоем классе еще задают поделки? – с сомнением в голосе спрашивает Минхен, но все равно принимается слезать с кровати. Он борется с ощутимой усталостью и ломотой в костях, когда вновь поднимает на Донхека ожидающий взгляд. – Да, – поспешно отзывается тот. – На естественные науки. Обыскивая взглядом комнату в попытке вспомнить, куда он перед сном забросил сигареты, Минхен озадаченно почесывает затылок. – Ты ветки и листья принес? Озаренный радостной улыбкой, Донхек оживленно кивает и вылетает из комнаты, через несколько минут возвращаясь с целой охапкой всевозможной листвы, наверняка собранной в их саду. Минхен тем временем распахивает настежь балкон, закуривает и садится за свой письменный стол, отодвигая в стороны всяческие бумаги и освобождая место для работы. Донхек взваливает охапку перед ним и в нетерпеливом ожидании останавливается напротив. – Ты шибко на меня не надейся, – заранее предупреждает Минхен, делая затяжку и зажимая сигарету в зубах. Он мельком поглядывает на Донхека, в нерушимом ожидании нависающего над его рабочим местом, двенадцатилетнего, робкого, наивного, но в то же время – удивительно сильного ребенка. Он не выражает своей привязанности ни к кому, кроме Суен, а к Минхену – и подавно. Да и какая у них в принципе может быть привязанность? – Почему ты не попросил Суен? – интересуется Минхен, попутно роясь в ящиках с канцелярией в поисках клея. В свои школьные годы он занимался подобным, может быть, раз, да и то в основном через руки услужливой гувернантки Лауры. Минхеновы же руки совсем не умеют создавать – только рушить. – Она спит уже, мне стыдно ее будить, – объясняет Донхек. Минхен непонимающе хмурится. – А меня почему не стыдно? – Ну, – Донхек чешет за ухом и пожевывает губу, как будто не знает, как лучше выразить то, что он собирается сказать. – Нуна со мной сегодня целый день провела, а с тобой я даже не виделся. – Ясно, – бормочет Минхен, сосредотачиваясь на подготовке необходимых для поделки материалов, но в голове у него параллельно вертится неясное. Надоедливое, скребущее чувство, неужели – вины? Вздор какой-то! – Посиди пока, займись чем-то, не маячь перед глазами. Донхек покорно слушается и отходит к кровати, присаживаясь на ее край и принимаясь мотать ногами в воздухе, заинтересованно изучая взглядом стены, – он всегда делает это так, словно видит их в первый раз. Они молчат несколько минут, прежде чем Минхен спрашивает, на какую тему должна быть поделка, и Донхек смутно, размашистыми жестами пересказывает концепцию, еще потом притаскивает из своей комнаты внушительный фолиант учебника естествознания, водит пальцами по абзацам, тычет в картинки, низко склонившись над столом прямо рядом с Минхеном. Все это время Минхен не прекращает думать об услышанном от него. Они даже не виделись, да, это правда, они вообще видятся слишком редко как для людей, живущих в одном доме. Отчасти Минхен избегает Донхека нарочно (и да, он даже не отрицает, что избегает его), отчасти – подсознательно, будучи слишком уж запуганным своим далеким прошлым, в котором он зачастую был просто красивой картинкой, никогда не считающейся живой. Может, он и для Донхека – неживой? Может – просто мраморная скульптура? Может – что-то вроде обычной поделки ручной работы, такой же, как та, которая сейчас дрожит и не поддается, рождаясь под минхеновыми пальцами? Сигарета быстро дотлевает, и Минхен закуривает следующую. Листья шуршат в его ладонях, испачканных клеем и пылью. Донхек делает вид, что не смотрит на него, но на самом деле – против собственной воли или нет – все время соскальзывает взглядом на его руки, внимательно прослеживая за каждым движением. Оттого, наверное, Минхену так и беспокойно – еще более беспокойно, чем если бы он занимался подобной ювелирной работой при других обстоятельствах. Донхеков взгляд просто плавит его, будто яркий свет, который он всегда так ненавидел, будто очередная вспышка фотокамеры прямо в лицо. – Не смотри на меня, – отзывается Минхен, даже не поднимая лица. – Прости, – Донхек вздрагивает, будто выстрел по птицам за окнами раздался, и резко выравнивается на месте, садится смирно, мальчик-послушник с фотографий на картинках учебников истории. Его хватает ненадолго, и он все равно смотрит через несколько минут, хоть и делает вид, что его интересует вовсе не Минхен, а. – Дерьмо какое-то получается, – шипит Минхен себе под нос, в ярости комкая в ладони уже десятый кленовый лист. – Не ругайся, пожалуйста, – беззлобно, услужливо, почти нежно. – Здесь дети. А широкий книжный стеллаж за его спиной, его повсеместно заставленные фолиантами полки, темно-синие, бордовые, изумрудные корешки, статуэтки и маленькие фотографии в рамочках с аристократичными завитками. Донхек смотрит мимо, выше, левее, да даже сквозь – всем своим видом показывает, что ему не интересен Минхен, но. За окнами уже брезжит рассвет, тонкая блекло-голубая полоса рассекает абрикосовое пятно неба. Солнце первым делом касается Донхека, опаляет его волосы и кожу, греет собой одежду, греет минхенову постель рядом с тем местом, где Донхек касается ее рукой. А ладонь солнечный свет словно обводит по контуру, избегая, и она так и остается странно холодной. Минхен выкуривает всю пачку сигарет, прежде чем заканчивает. Сразу после Донхек позволяет себе вольность, позволяет себе сдаться, – и его взгляд оглаживает Минхена всего, не преданный, не добрый, но очень внимательный, ведь Донхек в действительности лишь пересекает черту отрочества, и ему важно изучать всех незнакомцев, попадающихся ему на пути. Спустя два года Минхен так и остается незнакомцем. Когда он передает Донхеку готовую поделку, их ледяные руки на секунду соприкасаются. Донхек бормочет благодарность себе под нос, но ему одним мигом становится холодно так, что хочется укрыться тысячей одеял.

.

– Я всегда любил твои руки, – Донхек наблюдает за тем, как плавно и виртуозно двигаются минхеновы длинные пальцы, расставляя фигуры на шахматной доске. Минхен в ответ только хмыкает, не поднимая взгляда. Они сидят на кровати друг напротив друга. – Нет, серьезно. Сколько раз они помогали мне – не сосчитать. Делали мне поделки в школу, дрались за меня, залечивали мои раны, даже играли музыку для меня. – Ты слишком зациклен на неважных вещах, – подмечает Минхен, хоть его тон и не звучит укоризненно. – Разве? – Донхек на секунду перехватывает его ладонь за запястье и медленно проводит большим пальцем по костяшкам. – Что тогда, по-твоему, в тебе важно? Минхен мягко высвобождает руку из его ловушки. – Ты, вроде, хотел шахматам учиться, – напоминает он, вновь возвращая взгляд доске. Понимая, что у него вряд ли сейчас получится вывести его на серьезный разговор, Донхек вздыхает и покорно повторяет его жест, принимаясь цепко изучать глазами и запоминать расставленные в строгом порядке по клеткам доски фигуры. Минхен принимается кратко характеризовать каждую из них и объяснять базовые правила и принципы, попутно демонстрируя вариации ходов. Донхек записывает это все в свой воображаемый блокнот, разбирает по частям, заучивает, применяет. Потом они играют подряд четыре партии – Донхек проигрывает их все. – Понимаешь, где твои ошибки? – наставническим тоном спрашивает Минхен, когда за окном уже глубокая ночь, а они вдвоем просидели так над доской, не разгибаясь, несколько часов, и даже не ощутили этого времени. – Угу, – Донхек самую малость неуверенно кивает в ответ. И затем он поднимает на Минхена кристально-чистый взгляд: – Но мои ошибки – все еще мои, верно? Минхен расплывается в усталой улыбке. В пятой партии Донхек побеждает.