ванкувер

aime-moi dans la neige, aime-moi sous l'soleil, aime-moi la peau beige dans les fleurs de vermeilles

Комната плывет перед глазами, кремовая, карамельная, воздушная, стены будто укрывают одеялом, и Донхек потягивается, зевает, просыпается прямиком рядом с рассыпанными по одеялу шахматными фигурами, а Минхен – как всегда – посапывает за рабочим столом. Донхек уже даже не пытается его будить и просто на носочках уходит в душ, попутно думая о том, что ему стоит хотя бы самую малость поубавить свое пылкое пристрастие к шахматам. Пробудилось оно так внезапно, впрочем, не столь из-за заинтересованности Донхека самим процессом, сколько – возможностью проводить с Минхеном чуть больше времени, чем им в повседневности отведено. Даже уставший, засыпающий после каждого хода Минхен все равно всегда доводит партии до конца, а потом еще и принимается за другие свои дела. Донхек ему немного сочувствует – и восхищается одновременно. Игра на рояле сменяется шахматами, шахматы – роялем, иногда к этому всему добавляется хорошее красное вино или зачитывание вслух интересных абзацев (чаще всего – Донхеком) из новостных сводок франкоязычных газет, часто – это происходит одновременно, а для занятий любовью времени и вовсе не остается, только почему-то никого из них это не тревожит так сильно, как, наверное, могло бы. Впрочем, Донхек, пускай и окончательно переживает стадию безудержно яркого и неконтролируемого пубертатного периода, тактильности в нем не убавляется ни на толику. Однако он учится заглушать свои порывы, когда это необходимо, когда проявлять их – неуместно. Иногда ему даже кажется, что он начинает замыкаться, потому что с каждым днем все более стыдно становится подойти и попросить Минхена – словами или действиями – хотя бы о крупице близости, как он делал это раньше, бесстыдно и пугающе нагло. Донхек устает в университете, Минхен устает на работе. И зачастую, встречаясь дома вечерами будних дней, они просто несколько минут обнимаются, крепко и молча, Донхек впитывает в себя запах Минхена и салона его машины. Минхен ерошит ладонью его волосы. Смеется в макушку. Смех у него пускай и хриплый от сигарет, очень зрелый, смех взрослого мужчины, Донхека он все равно не может не пробирать до самых косточек, – хотя бы потому что Минхен практически никогда не позволяет себе подобных вольностей. Они решают, что будут делать сегодня. Чем поужинают, какой фильм поставят крутиться на фон, пока оба будут заняты своими делами. Минхен спрашивает, как университет, как успеваемость (будто и в самом деле какой-то неспокойный родитель), пока варит себе кофе на кухне, а Донхек за столом вновь зарывается в искусствоведческий учебник. – Мы делаем газету, – не отрываясь, сообщает он. – Я буду писать статью. – О чем? – на стол рядом с учебником ставится кружка горячего кофе, следом – Минхен садится на соседний стул, оставляя некоторое расстояние между ними с Донхеком, вероятно, чтобы не отвлекать. – Я пока не решил, – Донхек поднимает к нему взгляд. – Хотел о каком-нибудь музее или галерее, но для этого… в такие места нужно ходить. – Сходи, почему нет? – Минхен отпивает немного кофе и вопросительно вскидывает брови. – Если дело в деньгах, то можешь брать, не спрашивая. Донхек нерешительно мычит, трет ладонью шею, опуская голову. – Что? – Минхен продолжает держаться пальцами за ручку на кружке, но дальше пить не спешит. – Я хотел тебе предложить, – наконец выпаливает Донхек на одном дыхании и вновь выпрямляется, раскрывается, больше не сутулит спину и смотрит прямо, с терпеливым ожиданием. – Сходить со мной. Минхен не сдерживает усмешки, но прячет ее в кружке с кофе, когда делает следующий глоток. – На свидание? – уточняет он, наверное, пытаясь отшутиться. – На выставку, – но Донхек непреклонен. Он солжет, если скажет, что под его уязвимой оболочкой ничего не дрожит – дрожит, еще как, легонько-легонько, будто хрусталь, но ощутимо, словно от ответа Минхена зависит вся донхекова жизнь. Дежавю. – В музей. Тебе необязательно работать каждый день, ты можешь взять выходной, разве нет? – Твоя настойчивость меня пугает, – вслух подмечает Минхен и прежде, чем Донхек успевает разразиться очередной вдохновляющей тирадой, сдается, спокойно-спокойно: – Хорошо. Пошли. Донхек, уже для этой самой тирады набравший побольше воздуха, выдыхает с мнимым облегчением, задерживая на Минхене ничего не выражающий взгляд. В эти же выходные они едут в музей изящных искусств (решают начать с классики), не берут машину, потому что Донхек настаивает на поездке в метро и жадным взглядом поедает уличные вывески, афиши, рекламные объявления, и Минхен буквально может слышать, как крутятся шестеренки в его голове, когда он пытается на ходу переводить с французского особенно сложные фразы. – Что вон там за слово? – указывает пальцем на постер в музейном холле, пока они стоят в очереди к кассе. – Кажется, «ознаменовать», – ненадолго нахмурившись в задумчивости, припоминает Минхен. Записав новое словечко в свой мысленный блокнот, Донхек отзывается благодарной улыбкой. Они ныряют в приветственно распахнутые двери галереи, Донхека неведомая сила тут же тянет к первым полотнам, которые в этом зале и во всех последующих вывешены в строгом хронологическом порядке, столетие за столетием, эпоха за эпохой. Минхен однажды уже бывал в Монреальском музее изящных искусств, давным-давно, и помнит тот день, к сожалению (или к счастью) очень и очень смутно. Он сдержанно и неторопливо расхаживает по залам, с осторожностью минуя небольшие толпы восхищенных туристов, и старается не упустить из виду Донхека, который уже давно – где-то далеко, неуловимый вихрь из вдохновения и бесконечной страсти к искусству. В одном из относительно пустующих залов Минхен останавливается чуть поодаль и просто безмолвно наблюдает за ним, за каждым его, даже самым мимолетным жестом, за тем, как он подходит к полотнам на стенах близко-близко, так близко, как это позволено, рассматривая мазки масляных красок, изучая их в малейших деталях, отдаляясь и вновь приближаясь, то задумчиво хмурясь, то выдыхая с каким-то потрясенным облегчением. Он достает из рюкзака свой потрепанный молескин и острозаточенный карандаш, принимаясь с рвением что-то записывать, шагами меряя расстояние между скульптурами, обходя их кругами по часовой стрелке и против, а затем вновь возвращаясь к картинам. Он исписывает страницу за страницей, безустанно, делает какие-то наброски текстов, и Минхен не может прочитать его размашистый почерк, даже когда подходит ближе и выглядывает из-за плеча. – Знаешь, говорят, что у гениев всегда плохой почерк, – как будто прочитав его мысли вслух подмечает Донхек, а его рука продолжает писать беспрерывно, как заведенная. «Ты очень красивый сейчас», – хочет сказать Минхен, но молчит. Боится сбить настрой. Донхек, вообще-то, всегда красив, но в моменты вдохновения – особенно, потому что на него как будто снисходит эта неизведанная небесная сила, в своей неизведанности настолько прекрасная, что Донхек (наверное, даже сам этого не замечая) превращается в своеобразный магнит, который притягивает к себе всех, кто находится в непосредственной близости. Прямо сейчас – Минхена. – Ты очень красивый, – говорит он чуть позже, когда они уже, сделав (по донхековой слезной просьбе) несколько кругов по одним и тем же залам музея, неспешно и устало плетутся к метро по одной из тихих узких улочек, утопающих в ранне-осеннем солнце. Минхен произносит это спокойно, без лишних церемониалов, просто так, констатируя факт. Донхек поднимает на него внимательный взгляд, не выражающий ни единой эмоции. – Правда? (Или так только кажется?) – Да, – утвердительный кивок. – И я не только о внешности говорю, а в целом… о том, какой ты. И какое все, что ты делаешь. – И какое же оно? – Прекрасное, – выпаливает Минхен, не задумываясь ни на секунду, и тем самым вызывает у Донхека улыбку. Они продолжают идти, не останавливаясь ни на мгновение, но смотрят друг на друга так, словно между ними нет этой огромной истории в одиннадцать лет, этих падений и взлетов, поцелуев и драк, озаренных звездами небосводов и влажной от ливня почвы. Как будто этого всего вообще никогда не случалось, и они вдвоем – всего лишь подростки, ровесники, выбравшиеся на первое свидание. И Минхен правда чувствует себя как на своем самом первом свидании. Донхек больше ничего не говорит, только отворачивается, не стирая улыбки с лица, и, наверное, он думает, что Минхен прямо-таки превышает свои же возможности, полномочия, наступает на глотку собственной гордости и давит, давит, давит, пока она не начинает гибнуть, как задыхающийся цветок. Но Минхен не делает ничего из этого. Ему это уже не нужно. Да, все еще сложно, да, все еще болит, да, эта открытая рана все еще ноет время от времени, да, все еще холодно, темно, туманно, лихорадочно, пьяно, иногда даже – совсем никак. Но Минхен справляется. Он убеждает себя, что да.

.

Каждый совместный вечер отныне маркируется игрой в шахматы, так как Донхек проявляет искреннее и вдохновленное желание как следует отточить собственное, едва зародившееся мастерство. Правда, порой в нем просыпается некая юношеская фривольность, и сегодня она выражается в робком, оброненном как бы невзначай перед самым началом партии: – Кто проигрывает – снимает что-то из одежды. Он старательно избегает минхенова хмурого взгляда, мол, ты серьезно, что ли, и прячет мимолетную, переполненную вожделением улыбку. – Ты предлагаешь сыграть на раздевание? – уточняет Минхен. Закусив губу, Донхек лишь кивает и, не произнося больше ни слова, делает первый ход. Каким-то неизведанным образом перенимая его внезапную озороватость, Минхен решает сдаться правилам этой игры.

.

– Ты поддался, – Донхек осуждающе хмурится, против собственной воли наблюдая за тем, как чужие пальцы, будто перебирая клавиши фортепиано, ловко расстегивают пуговицу за пуговицей на рубашке. – Еще и так бесстыдно. – Ничего подобного, – лжет Минхен, невесомо сбрасывая легкую ткань с плеч, вынимая руки, выворачивая рукава и оставаясь обнаженным до пояса. – У меня есть еще попытка, чтобы отыграться. Он принимается заново расставлять фигуры на доске, ловкими и слегка рваными движениями, и Донхек то и дело перескакивает взглядом от кончиков его пальцев к предплечью и выше, почти что до самой шеи, и он ничего не может поделать с собой, не может перестать пялиться, потому что в подобные моменты, когда Минхен поддается ему, соглашаясь на какую-то очередную ребяческую уловку, Донхек неминуемо вспоминает, почему любит его и любит настолько сильно. И с любовью своей он проигрывает очередную партию. – Реванш не удался, – нависает над стоящей на кровати шахматной доской, одной рукой упирается в мятую постель, а другой – тянется к Минхену и ныряет пальцами под пояс его брюк. Когда они прекращают быть на равных, и Донхек, новоиспеченный гроссмейстер, остается целиком одетым, он чувствует себя так, будто у него в грудной клетке пламенеет, все вокруг обжигая, целое новое солнце. Минхен сам снимает брюки, даже не отпираясь, и, оставаясь в одном белье, вновь поднимает на Донхека взгляд, как будто будучи в полной готовности его поцеловать, но, в конце концов, не целуя. – Нельзя так в открытую поддаваться, – хмурится Донхек, прямо сейчас чувствуя себя откровенно ни на что не способным. – Я же сказал, что не поддавался, – учтиво отвечает Минхен, принимаясь раскладывать по полочкам, разжевывать как ребенку: – Ты еще молод, соображаешь куда быстрее и чище, а моя голова уже совсем не та, какой была в двадцать. Да и зрение немного подводит, знаешь, я ведь ежедневно читаю кучу документов. Он говорит это все без капли тоски, как будто просто констатируя общеизвестный факт, и Донхек от обиды на него (невесть даже за что) крепко сжимает пальцами его плечо (будто чтобы удостовериться, что Минхен останется рядом и никуда не исчезнет) и придвигается ближе, тут же перекладывая обе ладони на минхеново лицо и устанавливая зрительный контакт. Они смотрят так друг на друга, молча и пугающе спокойно, несколько секунд, и донхеков взгляд постоянно мечется между чужими глазами и губами. Минхен – все тот же, он не молодеет, но и не стареет (по крайней мере, в донхековом понимании) ни капли. Он все так же строго и непоколебимо смотрит, все так же до безумного хорошо пахнет, все так же целуется, как целовался, когда Донхеку было едва-едва восемнадцать, и он пробовал каждый из этих поцелуев, как самое вкусное блюдо в своей жизни, и ни одним из них не мог сполна насытиться. И сейчас Минхен, состоящий из этого всего, сидит прямо перед ним, абсолютно обнаженный и беззащитный, совсем как был Донхек каждый чертов день своей юности, проведенной в его постели. Только Минхен постепенно начинает терять веру в то, что в его постели есть место еще кому-то, кроме него самого. Только Донхек не знает, как иначе может доказать ему обратное. – Я хочу тебя, – шепчет он в чужие губы сквозь собственные пальцы, которыми их касается, сжимает свободной ладонью минхенову шею и зажмуривается от вожделения, прежде чем позволяет себя поцеловать. Донхек осознает, что успел завестись во время их нескольких партий в шахматы, внезапно для самого себя, потому что он даже подумать не мог, что вид крайне сосредоточенного и одновременно по-ребячески лукавого Минхена сможет привести его в подобный восторг. Но Минхен, похоже, ощутил то же самое, зеркально отразил эту внезапную вспышку донхекова желания, ведь прямо сейчас Донхек чувствует чужие ладони на своей пояснице, то, как они пробираются под тонкую пижамную футболку, оставляя горячие следы каждым прикосновением, и сильнее всего прочего его заводит тот факт, что Минхен остается обнаженным, и даже сквозь всю свою одежду Донхек чувствует почти обжигающее тепло его кожи. Впервые это Минхен непроизвольно клеймит его собой, а не наоборот. Донхек большим пальцем гладит его губы, которые раскрываются навстречу, податливо, легко, как будто Минхену снова двадцать или около того, и, наверное, рядом с Донхеком так это и чувствуется. Минхен перехватывает его запястья, заводит за поясницу, тянется ближе – заглянуть в глаза, рассмотреть поближе, будто дрожащую птичку с обломанным крылом, будто одно из полотен, которые Донхек пристально изучал в музее, – гармоничные в своей хаотичной непоследовательности мазки масляной краски, насыщенной и сочной, карамельной, медной, некогда вязкой, будто разогретый пластилин или песок, смоченный морской водой. Донхек увиливает от поцелуя, хитро, играясь, и Минхен прячет лицо меж его ключиц, проигрывая свою внутреннюю войну. Он весь сейчас – хрупок, как хрусталь, как фарфор, будто едва родившийся на свет хищник, еще не успевший как следует разлепить глаза. Донхек вкрадчиво зарывается рукой в его волосы на затылке, пока крепче сжимает бедрами его бедра, ерзает, дрожит, и с каждой секундой возбуждается только сильнее от того, как Минхен невесомо проводит кончиками пальцев по его обнаженной спине, словно в незатейливой и расслабленной манере наигрывая свою элегию на родинках и позвонках. То, что происходит между ними в такие моменты, запредельно, оно просто выше всякого понимания, и Минхен чувствует себя разгоряченной кометой, несущейся на полной скорости по направлению к неизведанной планете, чтобы в итоге сокрушительно врезаться в ее поверхность и больно разбиться в осколки, догорая дотла. Это то, что он делает, когда рывком укладывает Донхека на постель, прямо возле их небрежно разбросанных шахмат, когда склоняется над ним и смотрит в глаза, темноту которых вожделение и понимание делят пополам, и Донхек как будто бы в ясном сознании, но в то же время и нет, и Минхену приходится удостовериться, что он в порядке, прежде чем наклониться для поцелуя. – Все хорошо? Донхек рассеянно кивает и одними губами выдает тихое: «Да», а потом сам обнимает Минхена и притягивает ближе к себе, целуя глубоко и умело (неудивительно, что он умеет, но то, насколько он запредельно в этом хорош, каждый раз сводит с ума как впервые) и оставляя тонкие полосы неглубоких царапин на минхеновой шее и лопатках. Минхен отчаянно старается успевать за его губами, пухлыми и сладкими, собирает с них все непроизнесенные слова вместе с этой медовой нежностью, от которой все где-то в животе (и ниже) скручивается витиеватой спиралью. Для Минхена Донхека слишком много, он ворочается на постели, выгибается в пояснице, тянется вперед, тесно, близко, когда ближе уже (кажется) некуда, и Минхену окончательно сносит крышу в момент, когда Донхек голым коленом (и без того короткие домашние шорты задрались на мягких бедрах) касается его члена сквозь тонкую ткань белья и одними губами шепчет куда-то в кадык: – Пожалуйста. Он знает точно, о чем просит, он решителен и непокорен, но Минхен хочет сделать с ним слишком много разных вещей, и прямо сейчас выбрать что-то одно кажется непреодолимым препятствием. У него будто ломаются все тормоза, он не чувствует собственного тела, всего его холода, бледности, худобы, многолетней тяжести и горечи, потому что Донхек касается его так, словно Минхен – самое прекрасное творение самого Господа, горячими влажными губами проводит по его шее, клеймит легкую небритость под подбородком, гладит ладонями плечи. Все его тело пылает и взывает к Минхену. А Минхен забывает собственное имя и все, чем жил прежде, когда наклоняется к Донхеку, отчаянно стараясь сцеловать напряжение с его тела и чувствуя, как он постепенно обмякает, становится все более податливым, терпеливым, нежным, как разводит в стороны дрожащие бедра, которые больше не слушаются, раскрывается весь навстречу и кусает собственные губы почти в кровь. – Детка, – шепотом по коже, влажным следом, от виска и до ключиц, Донхек стонет, когда Минхен медленно стягивает с него шорты, случайно задевая резинкой член, и параллельно оставляет два влажных поцелуя – на внутренней стороне бедра и острой коленке. – Еще, – таким же шепотом, только лишь слегка хрипловатым от стонов, просит Донхек, когда Минхен вновь поднимается к нему, осмысленно и долго глядя в его затуманенные желанием глаза. Минхен уже и не вспомнит, когда Донхек в последний раз был таким. Он однозначно заметно остыл, стоило ему пережить отрочество и нырнуть с головой в новую, взрослую, серьезную жизнь. Он стал сдержанным, в хорошем смысле непокорным, самостоятельным, но. – Прошу тебя. Минхен вновь наклоняется ближе и прикрывает глаза, касаясь губами виска, и в непроизвольной жадности тянет мягкий жасминовый запах чужих волос. Но лишь в подобные моменты в Донхеке просыпается все то прежнее, то, что всегда голодное, жаждущее и без всяких тормозов, и то, по чему Минхен успел изрядно истосковаться, даже если прежде этого не замечал. «Прошу тебя». – Детка, – вновь повторяет Минхен и даже с закрытыми глазами чувствует, как от этого шепота Донхека всего прошибает током, до кончиков пальцев, как он вздрагивает и напрягается, и от этого минхеново сердце застревает где-то у него в глотке, а в висках почти болезненно давит от возбуждения, потому что все это время Донхек продолжает касаться его, коленями, пальцами, каждым своим движением доводя до предела. Они даже не занимаются любовью, как всегда делали это прежде, и это как будто их тела говорят друг с другом на каком-то лишь им одним понятном языке, плавят друг друга, обжигаются друг другом, потому что друг для друга – созданы, и Минхен знает, знает точно, что Донхек всегда был для него, а он – для Донхека, и в такие моменты это ясно кристально, как никогда прежде. Донхековы шорты – ненужной атласной тканью где-то на щиколотках, он сбрасывает их окончательно куда-то на пол одним ловким движением ног, но все еще остается в футболке, снимать которую не спешит, потому что ему, очевидно, слишком сильно нравится играть в эту игру. Быть не на равных. Минхен не знает, кто побеждает, но целиком ощущает собственную власть, как она колется на самых кончиках пальцев, пока он медленно и с упоением доводит Донхека до оргазма, даже не стараясь, потому что Донхек каким-то неизведанным образом и сам возбуждается до предела и фейерверков в глазах. – Что я такого делаю? – Минхен не сдерживает усмешки, пока ускоряет движения руки на чужом члене и цепляется взглядом за то, как очаровательно дрожат донхековы ресницы, как мелкие капельки пота выступают на его лбу, как липнут друг к другу пряди карамельных волос, и как он облизывает губы, впиваясь зубами в нижнюю, как будто едва ли балансирует на грани обморока, титаническими усилиями оставаясь в сознании. – Я не знаю, – находит в себе силы прошептать Донхек и обеими руками цепляется за минхеновы плечи, откидывая назад голову на мягкой подушке и издавая приглушенный, но затянутый стон в момент, когда все его податливое и мягкое тело начинает мелко дрожать в предоргазменной судороге. – Не знаю, не знаю… Минхена сводит (и всегда сводило) с ума то, как Донхек отзывается даже на самые простые его прикосновения, преданно, без остатка, каждой клеточкой своего тела. И с ним происходит нечто немыслимое всякий раз, как Минхен целует его, как проводит губами за ухом, ниже – мажет горячо и влажно по шее, доходя до самых ключиц и немедленно возвращаясь обратно; играется, издевается, заставляет изнывать и – самое главное: – Детка, – шепчет безустанно, с упоением пробуя собственный шепот на кончике языка, как самое хорошее вино, и в этот самый момент, на пределе, на грани, Донхек кончает, тут же заключая минхенову влажную и липкую от спермы руку в ловушку из своих стиснутых бедер, обеими ладонями обнимает его за шею и, не медля ни секунды, впивается в губы поцелуем, от которого Минхена и самого едва ли не прошибают несколько оргазмов подряд. – Никогда не говори о себе плохо, – немного придя в сознание шепчет ему в губы Донхек. – Никогда, – он мягко отталкивает его от себя, заставляя перевернуться на спину и безвольно упасть на кровать, забирается ему на бедра, откидывает со лба влажные от пота волосы, еще задыхаясь. – Слышишь? Минхен кивает – неразборчиво, заторможенно, потому что неотрывно следит за тем, как двигаются его уставшие от поцелуев, раскрасневшиеся губы, и в какой-то момент ему даже успевает показаться, что Донхек сейчас обессилено свалится прямо на него и уснет, но этого не случается, потому что Донхек упирается обеими ладонями в кожу под его ребрами и ерзает на члене, пока это не начинает причинять ощутимую боль. – Мне больно… – находит в себе силы прошептать Минхен. – Ты слишком… Донхек понимает его без слов. С завораживающей пластичностью он отодвигается дальше, приподнимается, заставляя Минхена немного развести в стороны бедра, как еще несколько минут назад делал это сам, и склоняется над его пахом, обдавая горячим выдохом низ живота. Господи. Минхен закрывает глаза – и ему кажется, что он видит целую вселенную под собственными веками. И одновременно – не видит ничего. Донхековы горячие губы смыкаются на головке его члена, пальцы сжимаются на бедрах, и все это заставляет Минхена в который раз за вечер забыть и собственное имя, и возраст, и то, где он родился, и кем вырос, и какую бездарную жизнь жил до того момента, пока не встретил Донхека впервые. Мальчишка, который одиннадцать с лишним лет назад цепко ухватился ребяческими пальцами за штанину его брюк, сейчас клеймит своими горячими ладонями кожу на его голых ногах, и никакая одежда не становится преградой этим прикосновениям. – Я… Минхену кажется, что он хочет сказать: «Я люблю тебя», но в горле мгновенно пересыхает, а кровь кипятится в жилах, и Донхек его все равно не слышит, будучи слишком увлеченным своей единственной видимой и сознательной целью – сделать Минхену так же хорошо, как тот еще несколько минут назад сделал ему. Но Донхек все-таки спрашивает: – Что? – на секунду оторвавшись от его члена и вопросительно заглянув в глаза снизу вверх. И Минхен думает, что обстановка не располагает к серьезным признаниям, но все равно говорит: – Ты – все, чего мне когда-либо хотелось. И это, наверное, даже больше, чем новое: «Я люблю тебя», которое Минхен бережно хранит для какого-то другого момента, который еще не наступил. Донхек слизывает с собственных губ мимолетную улыбку и продолжает, вмиг – усердно и страстно, так, что Минхен оказывается не в состоянии сдерживать себя слишком долго (он и так едва дождался) и кончает, вновь, как тогда, у рояля, пачкая спермой чужие влажные губы и подбородок. Донхек задыхается, вытирая тыльной стороной ладони лицо, и Минхен задыхается тоже, потому что в голове – пустота, и все, что он может, когда Донхек подбирается к нему и устало падает рядом, – бездумно пялиться ему в щеку. Мысли постепенно заполняют затуманенную голову. «Может, ты сделан из космической пыли». – Что? – Донхек поворачивается, дышит громко и тяжело сквозь приоткрытые губы, смотрит устало в глаза. «Иначе я не знаю, почему ты такой внеземной». – Просто, – находит в себе силы вымолвить Минхен, – ты. – Что – я? – спокойно, почти опускаясь до шепота. Минхен только легко качает головой, будто несмышленый ребенок задает родителю вопрос, на который еще не готов услышать ответ. – Не знаю. Ты. И Донхек смеется. И Минхену снова шестнадцать. И вся их спальня насквозь пропитана монреальской солнечной юностью.