ванкувер

we're in a very weird and strange relationship we crush each other and hug each other red velvet — psycho

Сынван снимает тугую резинку с волос перед широким зеркалом в ванной, упирается ладонями в холодную раковину и наклоняется ближе, пристально разглядывая свое отражение. Она не может сказать, что начинает заметно стареть, – кореянки в этом смысле вообще выиграли генетическую лотерею, – но что-то в ее лице уже слишком давно стало заметно другим, и, вероятнее всего, это – взгляд, в котором давно нет тех былых искр отрочества. И даже когда Сынван улыбается – вернее, когда заставляет себя, – она не может с уверенностью сказать, что выглядит хоть несколько лучше. Это уже не та четырнадцатилетняя улыбка в Ла-Ронд, не та улыбка, растягивающая щеки, которые Сынван подпирала ладонями, пока облокачивалась на лаковую крышку фортепиано, мечтательно вслушиваясь в шопеновский ноктюрн, оживающий под чужими пальцами. Сейчас же, если Сынван попытается улыбнуться слишком широко, по коже у уголков ее глаз полоснут мелкие возрастные морщинки, которые тут же испуганно прячутся, стоит Сынван вновь приобрести невозмутимый вид. Наверное, именно поэтому на самой первой работе в нее часто бросались прозвищами вроде «снежная королева». И как пафосно это было, как чудовищно не шло ей – ей-то, некогда самому яркому солнцу целого Квебека. Привычно проведя весь ночной ритуал ухода за кожей и почистив зубы, Сынван выключает свет и выходит из ванной, свято надеясь, что сегодня на ее уставшую спину больше никто не взвалит гору обязательств. Ближе к одиннадцати вечера внезапно (как это часто бывает) хочется перекусить, и тогда Сынван, устало пожевывая какой-то цельнозерновой хлебец, найденный в усыпанной крошками хлебнице, смотрит из кухонного окна на город далеко внизу. Сеул с тридцатого этажа пестрит только размытыми бликами всевозможных цветов: больше всего в районе Сынван, как ни странно, алого и желтого, и именно они так страстно напоминают ей место, в котором она выросла. Следом за ванной свет гаснет и в коридоре, а в кухне Сынван оставляет лишь приглушенную лампочку вытяжки над плитой, как делает это по давно приобретенной привычке. Под бедрами, прикрытыми тканью легкой ночнушки, шуршит чистая постель, когда Сынван ныряет под одеяло и, укладываясь на свою подушку (одинокую, аккурат по центру), закрывает глаза. Иногда, будучи не в силах уснуть, Сынван вспоминает свою первую любовь. У нее в жизни, конечно, было достаточно любви, чтобы можно было позволить себе не возвращаться из разу в раз к одному и тому же человеку, однако есть единственная вещь, единственная слабость, единственная plaisir coupable*, от которой не получается воздержаться. Порой Сынван хочется разбить вдребезги собственные окна, уничтожить к чертям всю их пуленепробиваемую звукоизоляцию, лишь бы просто впустить в квартиру блаженный шум города, его пыль, копоть, голоса, что угодно – лишь бы не было так тихо, тоскливо, одиноко. Чтобы отвлечься от первой любви, Сынван перебирает в голове все последующие. Вот и смешливый юный американец Роджер из Детройта, паренек рабочего класса, паренек с сильными руками и вечной грязью под ногтями, паренек, которого Сынван всегда смешливо называла mon petit oiseau**, потому что он вечно где-то носился, порхал, размахивая крылышками, точно птичка, которую никто был не в силах поймать. Вот и темпераментный кудрявый француз Этьен в годах, бесконечно цитирующий Les Misérables и покупающий псевдо-дорогое вино (из якобы дорогого там была лишь красивая этикетка поверх обычной бутылки из парижского мини-маркета) blanc sec*** и груши в карамели. Вот и та рассеянная рыжая девчонка с первого курса университета, вечно носившая дешевые изумрудные лоферы и сбегавшая в туалет причесаться прямо во время занятий (с ней Сынван однажды столкнулась на вечеринке после общего посвящения в студенты и разделила несколько коктейльных поцелуев). Вот и Сончан, коренной сеулец младше Сынван на пять лет – очаровательный, но пустоголовый, у них случилась интрижка месяца на три, когда Сынван сразу после студенческих лет подрабатывала официанткой. А вот еще. – Pardon, parlez-vous français? – легкое касание к плечу, и длинноволосая брюнетка, прежде сосредоточенно рассматривающая нечто на витрине одной из тысяч марсельских пекарен, одним порывом ветра оборачивается, растерянно глядя Сынван прямо в глаза. Сынван к тому времени уже выросла – во всех смыслах – вытянулась, избавилась (непроизвольно) от подростковой пухловатости щек, начала зарабатывать достаточно для того, чтобы сохранять свой собственный стиль в одежде (вязаные джемперы и жилетки, тонкие блузы из шифона, строгие пиджаки, подвески-бабочки, сумки с винтажных барахолок, толстые каблуки ботфорт, что музыкально отстукивали ритм по французским брусчаткам), обедать в ресторанах и, конечно, путешествовать – вот как сейчас, во время спонтанной сентябрьской поездки в Марсель. У Сынван идеально уложенное блонд-каре, золотые кольца на указательном и безымянном правой руки, ярко-алая rouge à lèvres mat от Lancome на губах и, конечно, немного смущенная улыбка, от которой она пока не успела отвыкнуть. Девушка напротив – с виду чистокровная кореянка – смотрит на нее как-то глуповато, будто бы сразу узнает, но никак не может понять, откуда. На ней смехотворный ярко-красный беретик (по таким можно безошибочно определить туристок, впервые приезжающих во франкоязычные страны и разбирающих эти береты по десять евро в сувенирных лавках, будто горячие пирожки), сережки в форме этих очаровательных Эйфелевых башенок, серебристая эмаль с которых слезет или окислится уже через неделю носки, дамская сумочка с длинным ремешком на одном плече, а в руках (бережных объятиях) – альбом формата А4 с набором кислотных репродукций Анри Матисса (совершенно отвратных, ведь Сынван видела каждый оригинал оттуда еще год назад в парижском Le Centre Pompidou) – очередная уловка для наивных туристов. – Меня зовут Сыльги, – представляется незнакомка на чистейшем корейском и чуть погодя добавляет: – Онни. Немногим позже выясняется, что Сыльги младше всего на полтора года и она – перспективная студентка одного из престижных корейских университетов, изучающая французскую филологию и получившая возможность трехмесячного обучения в Université de Montpellier после того, как выиграла национальный этап лингвистической олимпиады. В Марселе Сыльги проездом, маленькой экскурсией, которую решила устроить сама себе в качестве отдыха от напряженной учебы. Сынван самозабвенно вслушивается в ее рассказы, не смея перебивать (хоть и колется под бежевой водолазкой сотня неозвученных вопросов) и откусывая от фисташкового круассана из той самой пекарни, у которой они с Сыльги столкнулись часом назад. Сыльги пьет простой черный кофе (и как сильно эта привычка напоминает Сынван его), заедает брусничной карамелькой, одной из тех, что в подобных заведениях целыми вазочками стоят на каждом столике, и очаровательно подпирает ладонью лицо. – Почему ты спросила у меня?.. – в какой-то момент приходит в голову ей. – Ну, знаю ли я по-французски… – А, – Сынван тушуется, задерживает паузу, пока дожевывает и глотает последний кусочек круассана. – Просто хотела уточнить, все ли в порядке. Ты выглядела потерянной. Сыльги будто бы заливается краской. – Дело не в языке, а в, знаешь… – она нервным движением руки поправляет свой слегка накренившийся берет. – Французы не слишком чтят иностранцев, я это давно поняла. Однако, – она как-то излишне театрально вздыхает, откидываясь на спинку деревянного стула, – я ничего не могу поделать со своей любовью к ним. Страстной. В одного человека по-отдельности так не влюбляются, как можно влюбиться в народ, онни, знаешь? Не сдержав улыбки, Сынван лишь безмолвно пожимает плечами. Возможно, она и знает, да только не верит. Потому что был у нее в жизни человек, задолго, задолго до Роджера, Этьена, рыжей однокурсницы (Валери, что ли?..), Сончана, да даже вот, до Сыльги, был человек, которого она любила больше, чем целый народ, нацию, континент. А сейчас она даже не знает, в живых ли он до сих пор (от привычки без конца гуглить его имя перед сном отучилась еще в девятнадцать). – В любом случае, ты для меня как глоток свежего воздуха здесь, – в следующий момент вздыхает Сыльги, со звонким треском раскусывая карамельку в зубах. – Спасибо, что обратилась ко мне. Дальше все как в кино шестидесятых: обмен номерами телефонов на салфетке, бережно закрепленный следом персиковой помады Сыльги, клятва на мизинцах обязательно созвониться, исконно французские поцелуи в щеки (ни в коем случае не касаясь кожи) у перехода метро. Сыльги запоминается Сынван именно так: сахарно-ванильным ароматом пекарни, ярко-алым беретом, классическими девчачьими каблучками, слегка вьющимися черными волосами и огромной, безбрежной любовью к жизни в глазах. Да, действительно. Глоток воздуха. Особенно после затянувшегося à bout de souffle* в жизни Сынван.

.

Возможно, Сынван поступила бы слишком самонадеянно, если бы попыталась отыскать Минхена сразу после своего переезда в Сеул, однако первое время она была совершенно не в силах перебороть это глупое и навязчивое желание броситься на эти отчаянные поиски, даже если бы в итоге они завели ее лишь в иной лабиринт. Ноша была невыносимой: знать, что любовь твоей жизни с тобой в одном городе, может, в одном квартале, может, вы пользуетесь одной службой такси и в одном и том же заведении заказываете на дом китайскую еду, может, вы ежедневно касаетесь плечами в уличных толпах и не замечаете этого. Но нет. Нет. Сынван знает Минхена, возможно, лучше всех на свете, и так же хорошо она знает то, что с ним стало сейчас, пускай и в этом сейчас еще ни разу с ним не встречалась. С Минхеном невозможно столкнуться в уличных толпах, потому что его в них и не бывает. Пожалуй, с ним невозможно увидеться случайно, не назначая при этом встречу заранее. И это во всей истории – самое горькое, но вместе с тем – самое облегчающее. Сынван действительно становится спокойнее, как только она понимает, что у нее едва ли есть шанс выйти на минхенов след без каких-то особенных связей. В Сеул Сынван прилетает на брезжущем рассвете, обессиленная и с кошмарным джет-лагом, сразу берет такси до квартиры, которую планирует снимать до тех пор, пока не сможет поднакопить достаточно денег на собственную (ну или пока (однако это крайне скверный расклад) ее пожилая тетушка не уйдет в мир иной, оставляя в наследство единственной племяннице свою старую халупку где-то в окрестностях Инчхона), приезжает и засыпает беспробудным сном до самого вечера. Вечером Сынван находит в себе силы принять душ, переодеться и даже выйти в город – правда, всего лишь на соседнюю улочку, взять на вынос рыбного супа и токпокки из крохотной забегаловки с домашней едой. В такой рутине у Сынван проходит вся первая неделя, прежде чем она озадачивается поиском серьезной работы. Ей с легкостью предлагают должности вроде официантки, или консультантки в магазин «изысканного нижнего белья», или даже сотрудницы кассы в сабвэй, однако Сынван понимает, что попросту устала заниматься не тем, чем пылает ее сердце. С этими мыслями ей удается протолкнуться – сначала на стажировочную должность – в один из сеульских журналов средней популярности и ценовой категории, но это лучше, чем ничего, хотя бы потому что Сынван наконец-то может держать в руках фотоаппарат на регулярной основе и зарабатывать (пускай пока что и копейки) на этом. Более опытный фотограф, работающий на журнал уже около трех лет, представляется как Донен и сразу затаскивает Сынван в эту вереницу увлекательных будней: сейчас ты здесь, но через три минуты нужно быть уже там, в горячей точке, центре событий. В таком безудержном водовороте работы постепенно не то чтобы забывается, но отходит на второй план приевшееся горькое прошлое, и в конце концов у Сынван просто не остается сил на то, чтобы жалеть обо всех своих ошибках и упущенных шансах. Не вспоминается ей даже Сыльги, которую она во время их последнего свидания пылко и крепко поцеловала в бледную шею, ожогом оставляя карминовый отпечаток помады, а после громко и не стесняясь разрыдалась, утопая в чужих горячих успокаивающих объятиях. Сынван убеждает себя, что отпускает это все. Убеждает, что живет совершенно иначе. Но потом, во время одной из ночных пеших прогулок до дома, Донен, который по-джентльменски вызвался ее проводить, вдруг притягивает Сынван к себе и целует ее у самого подъезда, и Сынван, хоть и не отталкивает его, но в этот самый момент окончательно и четко понимает, что. Что все еще любит одного-единственного человека. – Я позвоню тебе, – она неловко улыбается, отстранившись, делая вид, что поцелуй ей привиделся, и ее ударом молнии режет то, каким взглядом Донен одаривает ее в следующий момент – полным сладостной, мечтательной, (влюбленной) надежды. – Спокойной ночи. И, пренебрегая лифтом, Сынван практически на одном дыхании взбегает по лестнице на восьмой этаж, а в прихожей съезжает спиной по закрытой двери и, спрятав лицо в коленях, долго надрывно рыдает. Она знает, что все не должно быть так, что она не должна выставлять себя (даже перед самой собой) такой жалкой влюбленной дурочкой, которая никак не может отцепиться (будто сорняк от кроссовка, ей-богу) от мальчишки, чье лицо по-прежнему помнит до мельчайших деталей. «Теперь называй меня только Венди, а я тебя буду только Марком». Но что осталось от той фарфоровой куколки Венди, точеной и без единого изъяна? А где сейчас Марк и помнит ли он до сих пор о том, что он Марк, именно Марк для одной-единственной во всем мире Сон Венди? Как это глупо, как сладко, как горько. Сынван вытирает ладонями слезы и тушь, поднимается на ноги, чтобы умыться. Она не узнает себя в отражении. Кто ты такая? Я ненавижу тебя. Она борется с поедающим все нутро желанием разбить к чертям стекло, пораниться в кровь и по-дурацки погибнуть прямо здесь, на блеклом от времени кафеле чужой ванной, но в конце концов она лишь умывается, глубоко вдыхает, выдыхает и убеждает себя, что ничего не чувствует. Она ничего не чувствует, и давно уже нет Минхена и Сынван, Сынван и Минхена, их со страниц жизни выжег сквозь стеклянную призму яркий солнечный луч. В Сеуле все иначе, здесь, где каменно и бетонно, нужно по большей части не жить, а выживать. Здесь нет времени ни на любовь, ни на наивность, ни на смех. И Сынван знает это. Как знает и то, что ни в одном из возможных сценариев ей не суждено вновь сойтись с Минхеном. Но где-то в закромах ее памяти они все еще остаются монреальскими Марком и Венди, солнечными, карамельными, совершенно очаровательно наивными, по-детски, по-глупому влюбленными.