ванкувер

Последние выходные осени проходят смазано и в спешке: у Донхека назначенный еще месяц назад поход к дантисту, у Минхена тонны рабочих документов, как это всегда бывает в преддверии декабря и праздников. Донхек практически никогда не спрашивает, чем конкретно Минхен занимается на данный момент, предпочитая оставаться на периферии блаженного неведения. Ему достаточно этой картины, уже ставшей неким архетипом их совместной жизни: Минхен в ореоле света настольной лампы, Минхен за заваленным документами письменным столом, Минхен, который просит Донхека принести ему свежий кофе (шестая кружка уже, куда тебе еще) одним только усталым взглядом сквозь стекла очков. Донхек всегда слушается, семенит на цыпочках, не смея помешать даже вздохом. В такие вечера он не одевается как-то вызывающе, коротким пижамным шортам предпочитает штаны длиной почти до самых пяток и натягивает безразмерную домашнюю футболку в пятнах масла после регулярной готовки. Взъерошивает ладонью волосы, смывает дневной хайлайтер с щек, чистит зубы и просто вплывает в комнату – простой, уютный, будто снова шестнадцатилетний. Забирается на кровать и принимается то повторять материал по учебе, то играть в шахматы, то читать книгу, то попросту дремать. Они с Минхеном не дерутся поедающими друг друга взглядами, как любили делать это еще в их сеульском дворце во время донхекова буйного пубертата. Между ними вообще не остается ничего такого, пылкого и чтобы наотмашь, и в какой-то момент (но лишь на секундочку) Донхек даже успевает испугаться, что, быть может, это последствия слишком долгой и неизменной совместной жизни, которая уже приелась и перестала быть чем-то интригующим и захватывающим. Однако он быстро успокаивает себя, списывая отсутствие всяческих подростковых шалостей на тяжелые времена и нехватку – ни физических, ни моральных – сил. Они неизменно засыпают в одной постели, пускай и в разное время, а утром Донхек специально подстраивается под минхенов будильник, чтобы приготовить ему завтрак без жертв. И в такие моменты у него иногда получается урвать несколько коротких поцелуев – когда Минхен собирается закурить сигарету, стоя у окна, и Донхек в самую последнюю секунду перехватывает его запястье, заставляя обернуться, и без предупреждения прижимается к его губам своими. Что-то отчетливо сухое, безжизненное проклевывается в этих поцелуях, и Донхек пока что не нащупывает причину, но не может отрицать факт того, как сильно все происходящее его беспокоит. С Минхеном он об этом заговорить не пытается – во-первых, это жестоко – доставать его проблемами (быть может, даже надуманными) их личной жизни, а во-вторых, даже если он и попытается достать, Минхен скорее всего отмахнется успокаивающим «я подумаю об этом, детка», а на следующее утро попросту забудет. Поэтому Донхек старается забыть первым – и не выедать самого себя тем, у чего, возможно, и вовсе нет никакой подоплеки. У Донхека, к слову, появляется первая подружка в университете – не слишком серьезная и без конца отпускающая похабные шутки шатенка Виржини, Вирджиния, как называют ее однокурсники из англоговорящих провинций. Вирджиния угощает Донхека несъеденными сэндвичами во время университетских ланчей, параллельно лепечет что-то о своей строгой диете, и Донхек лишь вскользь улавливает отрывки знакомых французских фраз. – А на парах ты как сидишь? – слишком театрально поражается Виржини. – С переводчиком, что ли? И Донхек немного неловко пожимает плечами, сдаваясь и кивая. Переводчик у него в телефоне, ну и еще несколько толстенных словарей совместно с прочими университетскими учебниками. И несмотря на то, что в свое время Донхек сдал тест на знание французского на достаточный уровень для того, чтобы поступить в университет (помогло, ко всему прочему, канадское гражданство опекуна и, конечно, его деньги), он все еще не может назвать себя уверенным francophone*. Неожиданно, заставляя вздрогнуть, Виржини по-сестрински треплет его по щекам и, напоследок забрав со стола свою привычную стеклянную бутылку (быть эко-френдли стало невероятно модно) с каким-то противным овощным смузи, сбегает на привычную встречу (в уютном скверике кампуса) со своим бойфрендом-старшекурсником, ко всему прочему отменным игроком в хоккей. Когда Донхек не с Виржини, он читает книги или прогуливается по местности вокруг университетского корпуса, рассматривая людей и вслушиваясь в их разговоры, и издалека машет нескольким заметившим его одногруппникам, но ближе подойти не осмеливается. Он все еще слишком не уверен в своей живой, настоящей французской речи, хоть и упражнения в учебнике и устные задания преподавателей решает всегда на отлично. Возможно, главной причиной остается то, что дома он все еще продолжает общаться на корейском. И не то чтобы это проблема, ведь Донхек определенно не намерен забывать родной язык, но ему было бы гораздо проще прижиться в Квебеке, если бы у него была хоть минимальная практика французского с человеком, с которым практиковать его комфортно. Приветствия, редкие разговорные фразочки, ругательства, да хотя бы признания в любви на ухо во время занятий любовью – все это помогло бы Донхеку продвинуться гораздо дальше той точки, в которой он стопорится сейчас. Но Минхен остается непреклонным. Он упорно отказывается переходить на французский в повседневности, не объясняя причин, однако Донхек догадывается, что ему по-прежнему болит собственное прошлое, из почвы которого французская речь пробивалась тут и там, словно надоедливый сорняк. В какой-то момент Донхеку в голову даже приходит мысль о том, что, быть может, им стоило бы нанять служанку-француженку, – пускай приходит прибраться хотя бы дважды в неделю, а Донхек будет пользоваться возможностью и затевать с ней непринужденную беседу прямо во время уборки. Однако и здесь предлагать Минхену что-либо бесполезно – Донхек заранее знает, что натолкнется на категоричный отказ. С недавних пор Минхен не приемлет посторонних в собственном доме – даже на временной основе. И таким образом Донхеку приходится тонуть в учебниках и разговорных уроках французского на ютубе и довольствоваться мимолетными беседами с Виржини в университете. У Виржини очень типичный квебекский французский, напоминающий острую корицу в горле, морскую соль, гвоздичные кретеки. Изредка, после особенно затянутых разговоров с ней, Донхек приезжает домой и пытается скопировать произношение Виржини перед зеркалом, но все заканчивается какой-то глупой гримасой и режущей болью в горле, наспех запитой имбирным чаем. В одно из воскресений они впервые видятся во внеучебной обстановке, идут в Le Vin Papillon, теснясь на уютной террасе, и Донхек заказывает себе итальянское La Collina Biologica Bianco, которое обычно – ввиду собственной популярности среди местных и туристов – в полном солдауте (сегодня просто повезло), а Виржини довольствуется таким же итальянским нежным La Rosa. Она закуривает сигарету (некрепкую, сладкую) и обращается к Донхеку пытливым взглядом, будто в ожидании, что он вот-вот начнет распускать какие-то слухи. Но Донхек вместо этого только напряженно хмурится. – Жером, – парень Виржини, он же – Джером для все тех же англоязычных студентов, – не против, что ты со мной гуляешь? Виржини расслабленно усмехается, будто в словах Донхека есть нечто невероятно забавное. – Он пускай тот еще подонок иногда, – аллилуйя! – Донхек различает и без труда переводит знакомое déchet в общем потоке речи, – но у нас с ним самые доверительные отношения на свете. Мне кажется, что даже если я у него на глазах поцелую другого, он подумает, что я просто споткнулась и упала бедняге на лицо. На этих словах Виржини привычно начинает смеяться сквозь свой хрипловатый сигаретный кашель, и Донхек тоже подхватывает, пускай и немного смущенно, этот смех. Успокоившись и сделав еще один глоток вина, Виржини все-таки добавляет: – Ну или он просто кошмарный дурень, что вероятнее.

.

За всеми шутливыми разговорами с Виржини Донхек немного отвлекается от собственного беспокойства касательно сухости их с Минхеном отношений и даже приезжает домой (нельзя не сказать спасибо вину) в относительно приподнятом настроении. – Я дома! – бодро сообщает он еще на пороге, но почти мгновенно поникает, вспоминая, что Минхена в такое время никогда не бывает. Даже по воскресеньям. Вымыв руки, Донхек устало плетется в спальню и, не удосужившись даже переодеться, падает лицом в подушку, закрывая глаза. Остатки вина еще пульсируют в висках, во всем теле, искристо, игриво, и Донхеку приходится приподняться, расстегивая верхние пуговицы рубашки, в тот самый момент, когда он понимает, что от привычного (уже даже приевшегося) минхенова запаха на постельном белье он внезапно сокрушительно быстро возбуждается. – Черт, – шепотом сквозь зубы, и Донхек отрывает себя от постели, вынуждая пойти и прямо сейчас принять прохладный душ. Легче не становится практически ни на толику, даже когда Донхек сушит волосы и одевается, несколько раз проходится в разные стороны по коридору, упорно не желая возвращаться в спальню, и в конце концов оседает пылинкой на один из кухонных стульев, укладывая руки на коленях и случайно задевая локтями стояк. Получается крайне сюрреалистичная и в чем-то даже забавная картина: полнейшая тишина, ни единого звука, ни единого шороха, а Донхек просто устало и еще немного пьяно пялится в плитку под своими босыми ногами, считая минуты до момента, когда. Он оживляется за долю секунды, стоит ему услышать, как в замке входной двери проворачивается ключ. Донхек подрывается с места и практически вприпрыжку несется к Минхену, не давая ему даже снять пальто и цепко повисая на его плече. – Я соскучился, – бормотанием, больше похожим на кошачье мурлыканье, – в плечо. – Сильно-сильно. Донхек жмется надутыми губами к холодному воротнику чужого пальто, в месте, где оно встречается с шарфом на шее, но Минхен находит в себе силы только слабо обнять его за поясницу в ответ, а после мягко от себя оттолкнуть. – Я кошмарно устал, – признается он, принимаясь расстегивать пуговицы пальто, и улыбается с каким-то сожалением (сразу безошибочно понимая, что Донхек его ждал), – и хочу уснуть минимум до вторника. Прости. С этими словами он мимолетно целует Донхека в висок и проходит мимо. Моет руки, ленится даже привычно закурить или принять душ и просто заваливается спать – в рабочих рубашке и брюках – прямо поверх одеяла. Донхек, растерянный и поникший, еще несколько минут просто стоит в прихожей, прижавшись спиной к стене, спрятав ладони за поясницей. Приглушенный свет потолочной лампы лишь пятнами освещает его лицо, и он силится поднять взгляд, смотря на себя в отражении гардеробного зеркала. Что с нами случилось?

.

Донхеку подворачивается повод спросить ровно через неделю – он застает Минхена в коридоре, преграждая путь к спальне, целиком лишая путей отступления. Минхен, бодрый и едва успевший побриться, смотрит на него сверху вниз несколько озадаченно. Донхек делает глубокий вдох, закрывает глаза, выдыхает и снова смотрит на Минхена, надеясь, что он выглядит так серьезно и строго, как всем своим естеством старается. – Что во мне не так? – напрямую спрашивает он. Минхен хмурится еще сильнее. – В смысле? – Во мне, – Донхек демонстративно проводит ладонью вдоль своей фигуры, от лица и до бедер. – Я слишком похудел? Слишком поправился? Перестал высыпаться и выгляжу как зомби? У меня испортилась кожа? Что? Что мне сделать, чтобы ты снова смотрел на меня, как- И здесь он обрывается, потому что и сам не знает, что вложить в это как. Как когда? Оказываясь посвященным в ход его мыслей, Минхен только вздыхает – как-то очень устало и приземленно – и, не встречая отторжения, берет Донхека за руку, отводя в спальню и усаживая на кровать. Сам он садится рядом и несколько секунд просто разглядывает донхеково лицо, прежде чем начать: – Я правильно понимаю, что ты недоволен нашим… сексом?.. – он смотрит исподлобья и почему-то несколько смущается, и слова эти в сочетании с его по-детски островатыми чертами лица почти вызывают у Донхека улыбку умиления. И непременно вызвали бы, если бы он не был прямо сейчас готов лезть на потолок от волнения. – Я недоволен тем, что с тобой что-то происходит, а ты не рассказываешь мне, что, – спокойно отвечает Донхек. – Секс здесь ни при чем, и ты знаешь, что наш я люблю не за сам факт физической близости, а за то, что я испытываю эмоционально. Как будто… – он теряется и опускает голову, подбирая из-под ног слова, – как будто я самый красивый в мире. Внимательно выслушав его короткий театральный монолог, Минхен вновь тяжело вздыхает и отворачивается, зарываясь одной ладонью в волосы. Донхек, все еще смотрящий вниз, замечает, как нервно он постукивает одной ногой по ковру, как дрожит при этом его худое бедро, – с Минхеном всегда происходит такое, когда он хочет в чем-то признаться, но не решается. И в конце концов он говорит то, чего, можно было ожидать меньше всего на свете: – Я не знаю, – качает головой, по-прежнему не глядя на Донхека, и как будто пытаясь пошутить: – Я думал, быть может, ко мне внезапно нагрянул кризис среднего возраста, но разве я уже такой старикан?.. – Ты не старикан, – Донхек едва ли не закатывает глаза и кладет одну ладонь на минхеново горячее плечо. – Слушай, тебе еще даже сорока нет, но и в сорок ты все еще будешь считаться молодым мужчиной, и я не понимаю, откуда… откуда в тебе это взялось. Комплекс касательно возраста. Минхен усмехается. – Это, скорее, комплекс касательно потерянного времени. И на это Донхек не находит, что ответить. Он убирает ладонь от чужого плеча, но в самый последний момент Минхен перехватывает ее и, не встречая сопротивления, укладывает себе на все то же дрожащее бедро, твердое от напряжения. – Хочешь переспать?.. – просто предлагает он, как будто они повседневно решают, что будут есть на ужин. Хочешь утку с яблоками? Пиццу? Семгу? Или закажем из европейского ресторана? И впервые, наверное, за все их прожитое вместе время Донхек кромсает просьбу на части категоричным: – Нет, – и осторожно убирает руку с чужого бедра. – По крайней мере, пока тебе не станет легче. – Но мне… – вызывается возразить Минхен и в итоге замолкает, понурив плечи. Сдается: – Ладно. Как скажешь. Спать не будем, – и через несколько секунд он вновь поднимает на Донхека взгляд, искрящийся каким-то слабым, но все-таки вдохновением. – Тогда хочешь, сходим на хоккей?.. Сейчас как раз сезон. И Донхек на этих словах несколько оживляется, цепляя пальцами надежду на то, что их разговор все-таки не перерастет в конфликт и битую посуду, и уже не чувствует себя столь растерянным и напуганным будущим, как еще несколько минут назад. Поход на хоккей звучит как одно из лучших развлечений если и не во всем мире, то точно во всей Канаде. И тогда, покорно вздохнув, Донхек согласно кивает, вызывая у Минхена тень неуверенной, но все же улыбки. В эту ночь они впервые за несколько месяцев ложатся спать в одно и то же время, не разговаривают, не целуются, а просто переплетают пальцы под одеялом, и Донхек внезапно ощущает в тысячи раз больше вдохновения и блаженства, чем даже после самых ярких своих оргазмов.