ванкувер

моя кровь белеет, сухим рассыпчатым кварцем заполняя комнаты нашего дома, в котором мы никогда не были вместе но где я всегда был только с тобой

– Где ты был? – Минхен спрашивает, не оборачиваясь, когда Донхек возвращается домой и, вымыв руки, расслабленно вплывает в комнату. – В парке неподалеку, – Минхен слышит, как он присаживается на кровать, еще через мгновение – падает на спину по неровной диагонали, шумно вздыхая и наверняка закрывая глаза. – Тебе тоже стоит чаще бывать на воздухе. Минхен ничего не отвечает, продолжая хаотично бродить пальцами по клавиатуре ноутбука и рассылать рабочие письма. Донхек смотрит на него – молча, прямо, немного повернув голову, – и как будто вот-вот о чем-то попросит. Но Минхен прямо сейчас – в самой неблагоприятной своей форме для того, чтобы хоть что-нибудь ему дать. Пока Донхек прогуливался, он сделал небольшую утреннюю зарядку, принял душ, вышел покурить и разогрел себе завтрак. После душа он, однако, немного застопорился, пристально рассматривая в слегка запотевшем зеркале самого себя, полностью обнаженного. В нем не было и нет ничего уродливого, но едва ли можно найти хоть что-нибудь привлекательное. Он – самый обычный, бледный, не блещущий выдающейся физической силой, тайком мечтающий о татуировке где-нибудь на внутренней стороне правого плеча еще с отрочества. Донхек, если бы узнал, наверняка рассмеялся бы. Куда уж тебе. И правда. Минхен провел ладонью по мокрому после душа затылку. Куда уж ему. Он почистил зубы, побрился, кое-как завязал полотенце и вышел, – прохладный по сравнению с оставшимся в ванной паром коридорный воздух неприятно прошелся по коже, и Минхен поежился, спеша к шкафу – найти что-нибудь чистое, чтобы переодеться. Донхековой полки он никогда не касался, только если они не проводили генеральную уборку, но полка эта всегда напоминала Минхену некое особое таинство, которое он не был достоин раскрыть. Донхек одевается самостоятельно, даже если их вылазки на шоппинг (который Минхен, по правде говоря, ненавидит) всегда совместные, он пренебрегает дорогими брендами и выбирает что-то относительно простое и приземленное, с горящими глазами забегает на распродажи (огромные ярко-алые плакаты на стеклянных витринах бутиков пестрят еще издалека) и порой останавливается разговориться с какой-нибудь миловидной девушкой, которая как раз не может определиться, какого цвета кофточку ей взять. Минхен в такие моменты наблюдает издали, не решаясь даже переступить порог очередного (он уже сбился со счета) магазина одежды, и практически намертво приклеивает свой взгляд к Донхеку, стоит тому завести беседу с кем бы то ни было на своем мелодичном, пусть и по-прежнему слегка корявом французском. Иногда Минхен случайно теряет его из виду, когда Донхек сбегает в сторону примерочных, скрываясь за одной из бархатных алых шторок, и возвращается спустя, быть может, пятнадцать или двадцать минут, которые затягиваются (для Минхена) на целую вечность. Минхен успевает ответить на три рабочих звонка, поспорить с одним из подопечных и пригрозить ему понижением в должности или и вовсе увольнением, а Донхек все не возвращается, как будто нарочно чтобы заставить понервничать. Тогда Минхен звонит и ему, нервно притопывая ногой по начищенному до блеска белому полу торгового центра, и Донхек самую малость рассерженно зовет его к себе, потому что никак не может определиться с покупкой. Он вздрагивает, когда спустя несколько минут Минхен оказывается уже за его спиной, легким и слегка пренебрежительным жестом отодвинув в сторону шторку. – Ты меня напугал, – вздыхает он. – Но ты сам меня позвал, – напоминает Минхен, проскальзывая взглядом ниже и наблюдая за тем, как Донхек заправляет тонкую полупрозрачную водолазку в джинсы с высокой талией; его пальцы плавно проскальзывают под пояс, разглаживая слегка сияющую ткань, снова выныривают и снова проскальзывают – и так несколько раз подряд. – Ты хочешь купить это?.. Минхен спрашивает с ноткой сомнения в голосе, потому что он слишком давно не видел Донхека в чем-либо облегающем и столь подчеркивающим фигуру. В Монреале большинство людей заботятся о своем внешнем виде и вполовину не так скрупулезно, как корейцы, а потому последние два года Донхек надевал что-то кроме безразмерных футболок, худи, свитеров и таких же брюк разве что на праздники. Но сейчас он отзывается беззаботной улыбкой и утвердительным кивком, не глядя на Минхена и продолжая вертеться перед зеркалом во весь рост, разглядывая собственные бедра в новеньких джинсах. – Моя подруга, – наконец говорит он, когда понимает, что Минхен по-прежнему не отводит от него недоверчивого взгляда, – ее зовут Виржини, – Донхек поворачивается спиной к зеркалу и рассматривает себя, глядя через плечо, – рассказала мне кое-что о моде. Знаешь же, француженки в этом разбираются. – Это стереотип, – фыркает Минхен, привалившись плечом к тонкой стенке, разделяющей их примерочную от следующей, свободной. – Даже если и так, – тем не менее спокойно отзывается Донхек, – я подумал, что было бы неплохо обновить гардероб. Особенно, если я начну выходить куда-то. Ну, знаешь там, в клубы. К примеру. В его голосе ничего не дрожит и не выдает даже намека на тревогу, как будто бы он все уже для самого себя решил, а Минхена только ставит в известность. И не то чтобы Донхеку нужно спрашивать разрешения на то, чтобы жить свою жизнь так, как ему хочется, однако Минхену все равно по-прежнему слишком трудно свыкнуться с тем, что он давно уже не подросток. Бунтовать, впрочем, он порой продолжает так же. – В клубы, – Минхен даже не уточняет, а просто полушепотом проговаривает это для самого себя, пробуя горько-сладкий привкус слов на самом кончике языка. У него нет другого варианта, кроме как сдаться: – Хорошо. Как скажешь. – Ты купишь мне это? – в донхековых глазах что-то загорается какой-то давно утраченной надеждой, и ситуация на мгновение становится столь драматичной, что Минхен даже успевает почувствовать себя каким-то тираном, больше десяти лет продержавшим в запертой клетке такую прекрасную птицу. Чтобы отогнать это едкое чувство, он кивает, и ему кажется, что Донхек может в любой момент с благодарностью повиснуть у него на шее, осыпая поцелуями щеку. Чтобы этого не произошло, Минхен сразу пятится назад и предупреждает, что займет очередь к кассе, пока Донхек будет переодеваться. Позже, когда они стоят на светофоре по пути домой, Донхек впервые с их разговора в примерочной решается подать голос. – Знаешь, – произносит он как-то нерешительно, не отрывая взгляда от окна, – я правду сказал про Виржини, но насчет клубов... – Кто такая эта Виржини? – перебивает Минхен, потому что заранее знает (или только догадывается), что он хочет сказать. – Она хорошая? Донхек улыбается немного неловко. – Замечательная. Мы много разговариваем, она помогает мне практиковать французский, и… – Она тебе нравится? – вырывается у Минхена как-то само, даже раньше, чем он успевает осознать, что действительно хотел выведать именно это. Крепче сжимая пальцы на руле, он не говорит больше ни слова и не отрывает взгляда от дороги, когда машина плавно трогается с места на зеленый свет. Донхек тоже молчит, быть может, несколько секунд, а потом практически бесшумно смеется, тем самым позволяя Минхену окончательно убедиться в том, что он и сам понятия не имеет, о чем говорит. Он с горечью закусывает губу. – Прости. – Во-первых, у нее есть молодой человек, – Донхек, похоже, не намерен отрываться от этой темы так просто, – а во-вторых, я, в отличие от некоторых, в девушках не заинтересован. Совсем. И на этом моменте Минхену кажется, что, если бы прямо сейчас перед ними ехал огромный неповоротливый грузовик, он бы непременно, как в плохом-плохом боевике, в него впечатался. – Ты хочешь мне что-то сказать? – уточняет Минхен, чувствуя, как воздух между ними накаляется, но Донхек в ответ только непринужденно качает головой, все еще глядя в окно, и Минхен решает, что они непременно вернутся к этой теме позже, – чего ему, наверное, стоит побаиваться. И сейчас, когда донхековы новенькие водолазка и джинсы так и лежат в углу комнаты среди прочих пакетов из торгового центра, за неделю ни разу не тронутые и не надетые, а сам Донхек лениво валяется на кровати в растянутой толстовке и спортивных штанах, Минхену кажется, что все произошедшее было не более чем своеобразным тестом, проверкой, и он ее успешно прошел, только этому отчего-то отнюдь не способен радоваться. Вздохнув, Минхен отрывается от ноутбука и снимает рабочие очки, откладывая их на стол и наконец глядя на Донхека в ответ. – Тебе действительно стоит больше времени проводить со своей подругой, – предлагает он и тут же запинается, понимая, что совершенно не может вспомнить не так давно озвученного имени. – Ее зовут Виржини, – без труда распознав это подсказывает Донхек и тут же слегка насмешливо улыбается, – но ты можешь называть ее Вирджинией, раз уж тебе так отвратительно все, что связано с французским. Минхен понимает, почему он говорит так, но все равно не может прекратить испытывать укол обиды от того, что Донхек интерпретирует все происходящее абсолютно ложным образом. Это не французский ему болит, и не местные улицы, и не люди, но прошлое, которое отсюда уже давно ушло, испарилось, но все равно почему-то продолжает подзывать Минхена к себе из-за каждого угла, стоит ему лишь пренебречь поездкой домой на машине и немного прогуляться на свежем воздухе. Воздух этот пахнет смесью бензина и деревьев в цвету – даже зимой. Этот контраст всегда немного пугал и навевал на Минхена тоску еще в отрочестве, и по-прежнему, даже спустя столько лет, он все еще убежден, что так пахнуть может только один Монреаль. Но здесь все еще есть прошлое, и оно отзывается в этой удивительно гармонирующей смеси ароматов какой-то тяжелой дымкой, пеленой, туманом. Прогуливаясь, Минхен слышит отзвуки знакомых слов, подхватывает французскую речь и крутит-крутит-крутит ее у себя в голове, порой ненарочно припоминая, как на нее всегда против собственной воли срывалась Сынван, будучи слишком вдохновленной рассказом о чем бы то ни было. С ее уст французский звучал как песня и на вкус был как яд – особенно в тот момент, когда она наспех прошептала что-то неразборчивое после одного их смазанного поцелуя между стеллажей минхеновой домашней библиотеки. «Минхен!» в своей привычной звонкой манере позвала Лаура с нижнего этажа, оповещая, что пора было спускаться на ужин, и они с Сынван в унисон вздрогнули, как будто бы их только что уличили в чем-то непростительно кошмарном. Удивительно, как Минхен ловит за хвост и вспоминает такие упущенные моменты лишь оставаясь в тотальном одиночестве, которое, тем не менее, не кажется ему безопасным местом для побега. Сбегать он привык в их с Донхеком дом, в их постель, даже когда у них все наперекосяк и почти на грани с «разрушительно», он все равно засыпает рядом с Донхеком куда быстрее и спит куда спокойнее, чем в любую из ночей своего отрочества в Уэстмаунте. В детстве и юности Минхен не чувствовал себя одиноким лишь когда садился за фортепиано. Сейчас же, когда ему остается не так уж и много до сорока, он не в силах найти умиротворение даже в музыке, но по-прежнему, тем не менее, продолжает наигрывать свою «Элегию», когда у него остаются какие-то крупицы сил после утомительного дня на работе, и Донхек в такие моменты замирает в дверном проеме с кружкой горячего чая или какао, наблюдает внимательно и осмысленно сквозь свои очки, которые он надевает всегда когда читает или пишет. И его взгляд ощущается совсем иначе, нежели взгляд Сынван, потому что в то время как она всегда смотрела с почти фанатичным восхищением, заставляя Минхена чувствовать себя неприкосновенным и недосягаемым (а оттого – самым одиноким на свете), Донхек смотрит с абсолютной, чистейшей привязанностью, как смотрел бы на новообретенного хозяина спасенный от голодной смерти щенок. Когда Минхен не играет, он всегда фортепиано чувствует, будто сердцевину их комнаты, на которую беспрекословно должны быть направлены взгляды всех присутствующих и даже вскользь проходящих мимо распахнутой настежь двери. Но фокус этот смещается, когда Донхек поднимается с постели, отходит к шкафу и плавно стаскивает через голову худи и футболку под ней, без стеснения обнажая спину – самый чувствительный, насколько Минхену известно, участок своего тела. Донхек переодевается, чувствуя себя абсолютно комфортно с осознанием того, что на него смотрят. И смотрит Минхен не с целью заставить Донхека обернуться и взглянуть в ответ, а, скорее, чтобы освежить в памяти расположение всех родинок на его спине, от затылка до поясницы, и позже, когда он случайно немного приспускает белье, стаскивая с ног джинсы, – на ягодицах, где тоже есть крохотное безымянное созвездие. – Ты пялишься, – наконец говорит Донхек – без укора, просто констатируя факт. – Я знаю, – отвечает Минхен, не прекращая. И дальше они играют в молчанку: Донхек, переодевшись в домашнее, уходит на кухню, чтобы, напевая какую-то неизвестную Минхену современную песенку, сделать им двоим по кружке кофе, а Минхен старается вновь сосредоточиться на рабочих письмах, мысленно ругая себя за то, что он в очередной раз не решился сформулировать вопрос, который уже почти неделю практически беспрерывно крутится у него в голове. Правду ли говорил Донхек о клубах? И, если у него действительно появились новые друзья, Минхен не отказался бы быть посвященным в какие-нибудь забавные истории. Ему очень бы хотелось, чтобы Донхек доверял ему – настолько, чтобы быть в силах максимально незаметно для самого себя причинить ему боль. Минхен слишком давно привык к боли, чтобы прекратить ее чувствовать, но от Донхека даже она ощущается чем-то удивительно приятным.

.

Однажды Минхен слышит, как Донхек ласкает себя в ванной. Это получается не специально, и у Минхена нет намерения подслушать: он просто снова, как и большую часть времени, допоздна засиживается за работой и как раз выходит из кухни с кружкой свежесваренного кофе в руке, когда из дальнего конца их небольшого коридора доносится стон, который невозможно спутать ни с чем другим. Донхек быстро подавляет его, наверняка кошмарно боясь быть услышанным и уличенным, но уже слишком поздно – Минхен догадывается, что он делает, но убеждает себя, что это абсолютно не его забота, вновь возвращаясь за свой рабочий стол. Когда минут через пятнадцать Донхек заходит в комнату, разгоряченный после ванны и с мокрыми волосами, он старательно избегает минхенова взгляда, безошибочно направленного прямо на него, ложится на кровать, включает лампу на тумбочке и какое-то время даже пытается читать, но в конце концов не выдерживает, захлопывая книжку и откладывая ее в сторону. – Ты все слышал, – он даже не спрашивает. Минхен делает маленький глоток кофе и теперь упорно не смотрит на него в ответ, делая вид, что он сосредоточен на работе, которая на сегодня закончилась еще пять минут назад. – Не игнорируй меня. И Минхену приходится сдаться: – Ты все еще не научился сдерживать себя. Он чувствует явное напряжение между ними, когда Донхек тяжело вздыхает и по изголовью кровати сползает вниз на подушку, но не знает, что сделать, чтобы от него избавиться. Сказал Минхен, впрочем, чистую правду, и он не видит ничего плохого в том, что в постели (и наедине с собой) Донхек по-прежнему столь же раскрепощен, как был в свои едва-едва восемнадцать, но сейчас эта смелость в минхеновом воображении с трудом сочетается с тем, как Донхек ведет себя в повседневной жизни. А это порой выглядит куда интимнее, когда он, прямо на полу обложившись множеством учебников и каких-то конспектов, беспрерывно и размашисто записывает что-то в своем потрепанном блокноте, низко склонившись над собственными бедрами и порой поправляя безымянным пальцем очки. Это выглядит куда интимнее, когда он занимается растяжкой перед сном, практически садясь на шпагат посреди комнаты и прекрасно зная, что Минхен уже минут двадцать как совершенно не занимается своими рабочими документами. И это звучит куда интимнее, когда в своей повседневной речи Донхек порой (даже незаметно для самого себя) переходит, срывается на французский, вдохновленно что-то объясняя, и Минхен всеми силами отрицает то, как ему нравится слышать этот давно позабытый язык прошлого именно из донхековых уст. Существует множество способов заниматься любовью, не делая это напрямую. Когда Минхен, оставив работу и подобрав с подоконника пачку сигарет и пепельницу, усаживается на пол с донхековой стороны кровати, Донхек пододвигается ближе к нему и кладет одну ладонь ему на голову, зарываясь пальцами в волосы и мягко перебирая их. Минхен снимает очки и закуривает (никак не может приучиться делать это не в доме), устало прикрывая глаза. У Донхека ладонь теплая и вкусно пахнет, – Минхен, перехватив за запястье, касается сухими губами пальцев, пропуская сквозь них сигаретный дым. Донхек тихо посмеивается от щекотки, но руку не убирает, и тогда Минхен снова целует его ладонь – дважды, трижды, четырежды, опускаясь губами на запястье и голое предплечье и тем самым заставляя крупно вздрогнуть. – Mon cher, – медовым шепотом обращается к нему Донхек, – будем спать?.. И у Минхена хватает сил лишь на легкий уставший кивок в ответ.

.

В эту ночь ему впервые за долгое время снится сон – какой-то отрывистый и бликующий, темный с отливами фиолетового, сияющий и громкий. В этом сне Донхек берет его за руки в самом центре огромной шумной толпы и ведет, ведет, ведет за собой – так упорно и уверенно, что Минхен практически наступает ему на ноги. Затем они танцуют, и Минхен, который не делал этого, наверное, со школьного выпускного, чувствует себя самым несуразным на свете, но Донхек вдохновленно забрасывает руки ему на плечи, притягивая ближе к себе, и в этот момент все остальное совершенно забывается. Они сталкиваются влажными от пота лбами, Минхен как будто бы становится ниже и слабее, словно они с Донхеком – ровесники, совсем еще зеленые, на первой своей шумной подпольной вечеринке. У Донхека блестки на веках и смазанный след помады на губах – как будто кто-то оставил его своим поцелуем. От него и пахнет не так, как обычно, а смесью чьих-то чужих духов. Его водолазка, некогда заправленная в джинсы, задирается на пояснице, и Минхен касается его там, робко проводя пальцами по голой коже. Донхек томно вздыхает в ответ, вздох этот заглушается музыкой, и в какое-то мгновение их губы уже запредельно, опасно близко друг к другу. Минхен не узнает этого Донхека, который сейчас перед ним, но больше всего на свете хочет его поцеловать. И за секунду до того, как он успевает сделать это, его выбрасывает обратно в реальность. За окном все еще ночь, Минхен – все еще в их постели, а Донхек жмется к нему со спины, пряча лицо в лопатках, будто ему самому на этот раз снится какой-то нестерпимый кошмар, от которого не знаешь как и куда сбежать. Плавно и осторожно, чтобы не разбудить, Минхен поворачивается к нему и обнимает одной рукой, почти неощутимо целуя в спутанные и пахнущие шампунем волосы чуть выше лба. Донхек ерзает, но не просыпается, и что-то в этом моменте опускает у Минхена внутри какой-то рычаг, которого прежде никто не мог даже коснуться. Клубы, думает Минхен. Клубы – это не плохо. Блестки на веках, помада на губах, музыка, алкоголь, поцелуи, секс. И я не обязательно должен быть рядом. Более того, я не думаю, что мне позволят, даже если я захочу. Но в этом нет ничего страшного. Донхек придвигается ближе, пряча лицо в его ключицах. Они в безопасности здесь, вдвоем, в тотальном уединении, но уже утром каждого из них ожидает свой собственный мир, своя собственная дорога, извилистая и с препятствиями почти на каждом шагу. И, по крайней мере, Донхек дал Минхену достаточно времени для того, чтобы разобраться в себе. Он собирается воспользоваться им целиком до последней секунды.