ванкувер

it's our paradise and it's our war zone zayn — pillowtalk

– У тебя так дрожит рука, будто ты собираешься кого-то убить, – Виржини посмеивается, пахнет жасмином и вином, тянется к журнальному столику – за своим бокалом. – Это же совсем не страшно. Донхек, нависающий над ней и упирающийся одной свободной ладонью в подлокотник кресла, думает иначе. В правой руке он держит остроконечную подводку-карандаш какого-то неизвестного ему японского бренда, а у Виржини дрожат бледные веки, когда она закрывает глаза и растягивает не тронутые ни помадой, ни блеском, ни тинтом (Донхек постепенно запоминает все названия) губы в улыбке. Город за окном чужой квартиры стоит в январском тумане. Инсталляция в комнате: кое-как заправленная постель, ряд сувенирных репродукций небезызвестных картин на стенах (здесь даже есть «Кружевница» Вермеера), бардак на стеклянном столике в виде открытой бутылки вина, двух неодинаково наполненных бокалов, хаотично рассыпанного содержимого косметички и нескольких помятых купюр – на чаевые доставщику из итальянского ресторана, где-то неприлично задержавшемуся по пути. Донхек не то чтобы ощущает себя не в своей тарелке на этом спонтанном девичнике на двоих, он доверяет Виржини достаточно, чтобы согласиться на любую ее affaire, однако здесь, где приглушенный свет настенных ламп на темно-бежевых обоях вечно кажется дрожащим, будто в преддверии катастрофы, а за панорамными окнами половина города тонет в белесом небытие тумана, становится не по себе от одной лишь возможности произнести любое слово чуть громче, чем положено. Донхек либо не говорит совсем, либо говорит очень тихо, и Виржини посмеивается над ним, параллельно тянется то к бокалу вина, то к сигарете, и все ждет, когда же Донхек справится с подводкой. Это была его идея – сначала потренироваться делать макияж на модели, а потом уже попытаться сделать его самому себе, – и он за один лишь час успел сотни раз пожалеть. Его мобильник выключенным лежит на помятой подушке, пахнущей слишком едким травянистым кондиционером для волос Виржини, а сам Донхек как будто выпадает из реальности и не может утверждать, что он этого не заслужил. Хотя бы сегодня. Не быть вообще нигде. – Эта стерва изо всех сил пыталась меня завалить, – припоминает Виржини преподавательницу, которая только этим утром принимала их итоговый экзамен по журналистике, и параллельно делает затяжку, пока Донхек никак не может решиться коснуться кончиком подводки уголка ее левого глаза. – Не понимаю, почему они все так ненавидят иностранцев. – По тебе не скажешь, что ты не местная, – впервые за минут десять подает голос Донхек, – а Жером?.. – Канадец, – фыркает Виржини, не глядя на него, – и по его манерам ты бы без труда это различил. К слову, – она смотрит на Донхека только украдкой, – почему бы мне вас не познакомить? – Потому что он может мне врезать, забыла? – Донхек нервно прикусывает нижнюю губу и наконец касается уголка чужого верхнего века подводкой, изо всех сил стараясь вывести ровный тонкий штрих. Быть может, как-то так себя чувствовал Вермеер, когда только учился писать. Дождавшись, пока Донхек отведет руку с подводкой от ее лица, Виржини наклоняется к столику – отложить сигарету на край пепельницы, – и возвращает ему взгляд. – Не врежет. Я уже рассказывала ему о тебе, – спокойно сообщает она, – только застопорилась, потому что… сама не шибко много знаю. Донхек чувствует упрек в чужом голосе, но старается на него не реагировать. Вместо этого он говорит: – Приподними слегка подбородок, пожалуйста. Виржини слушается беспрекословно, тяжело сглатывая и не отводя пристального немигающего взгляда от донхекова лица все то время, пока он продолжает вырисовывать кончик левой стрелки, от усердия и боязни напортачить закусив губу почти до боли. Когда Донхек, отстранившись, внимательно и скептично изучает прогресс в проделанной работе, он мысленно ловит себя на том, что Виржини напоминает ему типичную девушку из французского кино шестидесятых или семидесятых. Ей не хватает только ретро-прически и характерного для той эпохи макияжа. С последним, собственного говоря, Донхек пытается разобраться прямо сейчас, пока Виржини не сдерживает усмешки уголком губ, будто ей внезапно пришла в голову какая-то очень очевидная догадка. – Место, в котором ты вырос, – начало предложения заставляет Донхека вздрогнуть, но он по-прежнему не подает виду, легким касанием к подбородку поворачивая чужое лицо левее и принимаясь за стрелку на правом глазу, – почему ты уехал оттуда? Донхек сглатывает ком в горле, закатывая обратно съехавший до запястья рукав рубашки на правой руке. Это заставляет его на секунду окунуться в колкое, но яркое, как новенький винтажный свитер, воспоминание о прошлом: он стоит перед Минхеном, юный-юный, в комнате из акварельных мазков красного дерева, штормового моря, белой пены облаков, смотрит снизу вверх, затаив дыхание, и ждет, пока чужие пальцы ловко завяжут две тонкие атласные ленты на манжете его новой рубашки. Минхен смотрит на него тоже, взгляд у него осмысленный, хоть и строгий. Донхек помнит этот момент, как и многие прочие моменты своей ранней юности, только фрагментами. И сейчас он уже явно, без возможности отрицания, – совершенно другой человек. Он – не тот, кем был, когда пытался залечить собственные раны после драки (но было ли это на самом деле дракой?) с Джено, когда спал в минхеновой кровати, вторая половина которой казалась холодной и бесконечно пустой без самого Минхена, когда пляжный ветер трепал ему волосы и нашептывал, нашептывал, нашептывал глупости. Донхек ни одну из этих глупостей не запомнил. Он, не глядя, нащупывает на журнальном столике какой-то карандаш – тот оказывается персиково-розовым, для губ, – и Виржини смотрит на него недоверчиво, потому что они еще не успели закончить (даже как следует начать) с макияжем глаз. Но Донхек, ничего не объясняя, пятится назад и отходит от чужого кресла, подплывая к небольшому настенному зеркалу прямо напротив кровати. Его уголки еще хранят отголоски чей-то чужой юности – и явно не юности Виржини, потому что она эту квартиру уже несколько лет как снимает, – в виде следов от наклеек (из жвачек, в Корее тоже такие есть, Донхек их в детстве всегда таскал из хансолевых карманов) по углам, царапин и мелких трещин, будто в зеркало бросались чем-то не слишком тяжелым, но чем-то, на что было невыносимо смотреть. И сейчас Донхек смотрит в это зеркало. Сам. Приглушенный свет комнаты неровно падает ему на лицо, когда он, крепче сжимая пальцами острозаточенный карандаш, нерешительно подносит его к разомкнутым сухим губам. И за долю секунды до того, как он успевает в действительности их коснуться, Виржини встревает: – Тебе не подойдет этот оттенок. Вздрогнув, Донхек поворачивается к ней – от стоящей рядом пепельницы еще поднимается полупрозрачный дым сигареты, а сама Виржини (с двумя незаконченными тонкими стрелками на глазах) расслабленно откидывается на спинку мягкого, но затертого временем кресла и добавляет так же безветренно, как прежде: – Ты мог просто сказать, что не хочешь обсуждать это, – ее голос заставляет Донхека вновь взглянуть на собственное отражение и безвольно опустить руку с карандашом. – Я бы тебя поняла. Донхек молчит, нервно сглатывая, потому что в действительности он понимает, что хотел бы обсудить это. Слишком много неотвеченных вопросов он оставил в прошлом, просто оторвался от них и отпустил, и иногда это бывает к лучшему, но не в моменты, когда ты внезапно не можешь понять, где именно у тебя болит. Донхек возвращается к Виржини и небрежно бросает карандаш на столик, а после поддевает пальцами тонкую ножку своего бокала и залпом допивает вино. – Знаешь, – он мимолетно слизывает с губ кисловатый гранатовый привкус и ставит теперь уже пустой бокал обратно на столик, – мне совершенно не нравятся девушки. В смысле, так. Виржини в ответ лишь как-то нечитаемо вздыхает и тянется к пачке сигарет, лежащей на выключенном айпаде, чтобы закурить вторую (или третью, или четвертую за вечер, – Донхек, по правде говоря, уже успел сбиться со счета). – Не хочу обижать тебя, но я догадывалась, – она щелкает зажигалкой, и крохотный огонек между ее пальцами с ярко-алыми ногтями на долю секунды кажется Донхеку репетицией инквизиции. Вот и все, настал его час. Виржини пытается пошутить, только у Донхека все равно создается впечатление, что говорит она абсолютно серьезно. – В смысле, ты не потерял от меня голову с первого взгляда, а это о чем-то да говорит. Донхек шумно вздыхает, пятясь и присаживаясь на краешек мягкой кровати. – Это еще не все, – добавляет он, чувствуя странный укол разочарования из-за того, что Виржини ни капли не удивилась. Как будто он целиком обнажился перед ней (что, в принципе, так и есть, только не буквально), а она не взглянула даже мимолетом, будучи абсолютно незаинтересованной его нагой уязвимостью. Тогда Донхек упирается обеими ладонями в кровать за своей спиной и, дождавшись, пока Виржини сделает затяжку и вновь обратит на него внимание, выдыхает: – У меня есть… кое-кто. Донхек запинается, потому что внезапно абсолютно не знает, какое подходящее слово для этого кого-то можно подобрать. И дело даже не в его довольно скудном знании французского, – просто тому, что уже так долго происходит между ними с Минхеном, кажется, не существует названия ни в одном языке мира. Но Донхек понимает, что ему нужно как-то продолжить. И когда он, полностью завладевший вниманием Виржини (сплетницы, если помните, до мозга костей), уже размыкает губы, чтобы продолжить свой рассказ, его прерывает (и позже Донхек будет кошмарно благодарен за это) внезапно оглушающе громкий звонок во входную дверь. Похоже, курьер из ресторана наконец отыскал нужный адрес.

.

Донхек возвращается домой ближе к полуночи, сразу снимает рубашку и отбрасывает ее на кресло, оставаясь обнаженным по пояс. С кухни пахнет еще не до конца остывшей лапшой и какими-то специями, – похоже, Минхен тоже заказывал доставку. В ванной шумит вода, а Донхек залезает на кровать поверх помятого покрывала (у Минхена есть привычка иногда брать перерывы в работе, чтобы подремать) и устало вытягивает ноги, подкладывая ладони под голову. В комнате пахнет смесью сигарет, парфюма (с недавних пор Минхен тоже им пользуется, каким-то итальянским и оскорбительно дорогим) и не выветрившегося до конца аромата горячей ресторанной еды. Когда вода в ванной выключается, Донхек затаивает дыхание. Когда спустя около минуты Минхен появляется на пороге комнаты, – он снова делает вдох. – Привет, – Минхен, бегло пройдясь по нему оценивающим взглядом, как ни в чем не бывало подходит к шкафу и, вытерев мокрые волосы полотенцем, бросает его на стоящее рядом кресло – прямо возле донхековой рубашки. – Учился? – Да, – сдавленно отвечает Донхек, немного озадаченный непредсказуемостью его реакции, и не то чтобы он на самом деле лжет. – Я был у Виржини. – Как твой экзамен? – абсолютно игнорируя упоминание знакомого имени, интересуется Минхен, пока роется на одной из полок в поисках своей одежды. – Хорошо, – Донхек немного чувствует себя как на допросе, когда приподнимается и, упираясь руками в кровать, садится у изголовья, продолжая провожать взглядом каждое минхеново движение. – Я предупреждал, что уйду на вечер. – Я помню, – Минхен, натянув через голову чистую домашнюю футболку, наконец поворачивается к нему. В его голосе нет ни злости, ни разочарования, ни подозрения, – абсолютный штиль, тотальное спокойствие, но Донхек все равно не может прекратить ощущать какую-то беспричинную тревогу. Минхен между тем подходит ближе и забирается на кровать, усаживаясь рядом с ним и практически в точности копируя его позу. Как будто они – пара подростков перед первым сексом, неопытных, не знающих, что делать и с чего начать. Минхен ерошит ладонью влажные волосы и как ни в чем не бывало подмечает: – Ты пахнешь женскими духами. Донхек не сдерживает судорожного выдоха. Минхен добавляет: – И сигаретами, – улыбается мимолетом, грустно-грустно, почти в какой-то мнимой скорби, закусывает губу и опускает взгляд, зарываясь пальцами в волосы. – Эй, – Донхек не знает, что сказать, но он в один момент лишается всего воздуха в легких, опускает плечи и поникает, без единого намека на дрожь, словно в затишье перед бурей. Но Минхен – напротив – дрожит, как-то странно трется подбородком о ткань футболки на плече, будто пытаясь стереть след поцелуя, который Донхек оставил там еще утром, на удачу, торопясь на самый важный экзамен за семестр. – Все нормально? Минхен тут же оживленно кивает, но ничего не говорит, а спустя всего мгновение крупно вздрагивает и прячет лицо в ладонях, не успевая подавить резко вырвавшийся всхлип. Донхек сам не успевает понять, как уже обнимает его, крепко-крепко прижимая к себе и чувствуя, как по его собственной голой коже стремительно расползается высохшее озеро ожога в том самом месте под ключицей, куда Минхен упирается лбом. – Что случилось? – вновь спрашивает Донхек, нерешительно поглаживая его по затылку онемевшими от страха пальцами. В ответ Минхен только отрицательно качает головой и со следующим всхлипом окольцовывает Донхека обеими руками за голую поясницу, обнимая так же крепко, как Донхек его, будто вместе с этим заключая их в вечную невидимую клеть из присутствия друг друга. И когда Донхеку уже кажется, что ничто не тронет его, не ужалит, не обожжет, не поранит сильнее, Минхен сдавленно произносит куда-то ему в ключицу: – Я очень сильно по тебе соскучился. Донхек вздрагивает и спешит отстраниться, чтобы коснуться обеими ладонями чужого лица и заставить Минхена посмотреть ему в глаза, но Минхен прячется и бегло вытирает бледные щеки, а потом все-таки отвечает – и на касание, и на взгляд, – но не отвечает, впрочем, ни на один из донхековых незаданных вопросов. Какое-то время они смотрят друг на друга молча, между ними повисает недосказанность, и когда Донхек понимает, что сейчас – самый лучший момент, чтобы, внутри у него что-то ломается. Он подается вперед и, совершенно не думая, впивается в чужие губы поцелуем, сразу настойчивым и крепким, не боясь Минхена отпугнуть, толкает его, обессиленного и совершенно не желающего как-либо сопротивляться, на кровать и усаживается на его бедра, режется остротой выпирающих подвздошных косточек (футболка задралась и оголила низ бледного живота) и наклоняется, наконец, чтобы поцеловать еще раз. Донхек знает, что его поцелуи наверняка отдают привкусом гранатового вина и сигарет, которые он не курил, но бесконечно глотал ртом чужой дым, знает, что Минхен кошмарно устал и едва ли может найти в себе силы ответить, даже если ему хочется. Донхек целует его сначала глубоко, затем отстраняется, чтобы коснуться уголка губ – сначала одного, потом другого, – и в конце концов прижимается губами к тому месту на подбородке, почти под ним, где он оставил свой эфемерный след утром. Он отрывается и прижимается снова, отрывается и прижимается еще раз, будто бессловесно повторяя – нет, ты не сотрешь меня со своей кожи, никогда, ни за что. Донхек поцелуями опускается ниже, на шею, оттягивает воротник футболки и целует между ключицами, лижет, у Минхена кожа – морская соль, гель для душа, чистая ткань, кондиционер для белья, отчаяние; Донхек оставляет влажные отпечатки губ поверх, не успевает опомниться, когда целует даже тонкую ткань темно-синей футболки, а ему все равно мало, и это определенно точно не вино играет в его голове, – впервые за все время их перерыва Донхек осознает, что хочет всего происходящего сам. Сильно, как никогда прежде. – Донхек? – он вынужден остановиться на полпути к чужому паху, когда Минхен касается его правого виска, мягко вплетая пальцы в волосы за ухом и тем самым оставляя безмолвную просьбу взглянуть на себя. – Не нужно делать это из жалости. И Донхеку будто пускают пулю меж лопаток, хотя за его спиной никого нет. Он выпрямляется, не слезая с чужих бедер, и смотрит на лежащего под собой Минхена, совершенно его не узнавая. Минхен каким-то образом выглядит моложе, хоть и бледнее, и тоска в его глазах будто бы молодеет вместе с ним. И так Донхек понимает – она существовала задолго до его появления на свет. Она осела в минхеновой жизни и начала разрастаться большой и страшной опухолью, еще когда Донхек прятал от всех свои комиксы под потрепанным матрасом кровати в детском доме. Еще когда вылавливал комочки из манной каши и снимал пленку с какао. Еще когда сидел рядом с Джемином на холодном коридорном паркете и безмолвно наблюдал, как тот рисовал журавлей. Без крыльев. Без крыльев. И только сейчас, глядя в минхеновы измученные отсутствием нормированного сна глаза, он понимает, что все те рисунки значили на самом деле. И он выдыхает: – Я не жалею тебя, – он указывает дрожащим пальцем на большой шрам на своем плече, который будто бы обязан закончить предложение вместо Донхека, – а люблю. Минхен не смотрит на шрам, он, по правде говоря, никогда на него не смотрит, а целует всегда с закрытыми глазами, и Донхек знает, что он слишком слаб, чтобы позволить себе окунуться в это воспоминание, а потому и не вынуждает его. Однако он не опускает руку, продолжая касаться указательным пальцем шрама, и упорно смотрит на одного только Минхена. Донхек успел завестись, пока они целовались, но сейчас даже это отходит на второй план, потому что он по-прежнему продолжает ждать от Минхена решительности, хоть малейшей, – и, не дождавшись, слезает с чужих бедер, чтобы, тяжело вздохнув, уйти в душ. – Я тебя тоже, – тихо отвечает Минхен минутой позже, заставляя Донхека на мгновение застопориться на пороге, не оборачиваясь. Под сильным напором горячей душевой воды, от которой пар по стенам, потолку и зеркалу над раковиной, Донхек и себе позволяет зажмуриться, от досады роняя несколько слез, которые мешаются с общими потоком и шумом и спустя всего пару секунд не оставляют ни следа, ни намека. Не ослабляя напора воды, Донхек опускает голову и какое-то время просто замирает на месте, чувствуя, как приятная и самую малость колкая теплота продолжает омывать его затылок, шею и плечи. Так, проходит, может быть, час, может быть – несколько минут, но когда Донхек наконец возвращается в комнату, попутно оборачивая вокруг бедер большое мягкое полотенце, Минхен уже спит, крепко и мирно, не удосужившись даже забраться под одеяло. Донхек молча, стараясь не издать ни единого скрипа, ни единого шороха, переодевается в чистое возле открытого шкафа, откладывает в сторону полотенце (на кресле, не предназначенном ни для одежды, ни для банных принадлежностей, медленно собирается приличная свалка) и отходит к рабочему столу, какое-то время просто бездумно разглядывая разбросанные на нем бумаги, каталоги, справочники, стоящие в неровный ряд кружки с засохшей кофейной гущей на дне и от этих самых кружек – бежеватые следы на гладкой поверхности из темного дерева. Донхек смотрит и смотрит, ненарочно концентрируясь на том, как за его спиной Минхен негромко сопит во сне, и в какой-то момент протягивает вперед руку, дрожащую и с невыветрившимся запахом цветочного мыла. И забирает со стола пачку чужих крепких сигарет.