ванкувер

Французский пряно щекочет горло, будто гвоздичный глинтвейн, прокатывается по губам и слетает, когда Донхек вновь в квартире Виржини, в ее комнате, на ее кровати, целиком одетый смотрит в потолок, делая очередную затяжку одной из минхеновых сигарет и из непривычки стараясь не закашляться, как он постыдно сделал это несколько вечеров назад, – благо, никто на их призрачной зимней террасе ничего не увидел и не услышал. Виржини сидит на полу у него в ногах и, точно так же периодически затягиваясь, листает на айпаде онлайн-каталог какого-то магазина одежды. Они не особо переговариваются, как будто им это и не нужно, а Донхек ощущает какое-то особое мазохистсткое удовольствие от того, что просачивает свое нутро сигаретным дымом, как будто он большего не заслужил, как будто яд – его единственный в жизни итог. Донхеку приближается двадцать второй год (отдаленно еще, на периферии, за чертой поздней зимы и весны), к городу подступает (комком к горлу) статичный февраль, планирующий обернуть весь Квебек кружевом режущих заморозков. Скоро снова начнется учеба, тот прежний круговорот сомнений и постоянного выбора, и с началом этого всего – вот бы не закончились сигареты. – Пойдешь с нами?.. – уточняет Виржини, даже не глядя на Донхека через плечо, и, понимая, что он вполне мог запамятовать (так и случилось), добавляет: – В тот клуб, о котором я говорила. Вот и оно. Донхек, улыбаясь, чуть не давится кашлем от едкого дыма. Позже нужно будет обязательно как следует вымыть руки и почистить зубы несколько раз. – Только если ты не будешь отходить от меня ни на шаг. Виржини по-прежнему не оборачивается, но теперь Донхек чувствует (точнее даже не так – он уверен), что она улыбается тоже. Его робкому смущению. Неуверенности на грани с крахом личности. Донхек старается быть сильнее. Быть кем-то, кто не он сам. В конце концов, пора уже жить иначе. Как там говорят в медиа – покинуть зону комфорта? Донхеку очень хочется сделать это, и ему даже кажется, что он почти готов. Почти. Осталось еще несколько небольших деталей, штрихов и быстрая размашистая подпись в углу этого полотна.

.

Свою юность с шестнадцати до двадцати пяти Минхен помнит весьма скверно. Он не знает точно, пытается ли забыть нарочно, или же это его сознание таким образом принимает своеобразное обезболивающее от памяти, но даже если он пробует собрать в полноценные сюжеты какие-то огрызки бумаги, в конце все неминуемо склеивается в одну и ту же фотографию хорошо знакомого и плохо забытого человека. Темные волосы, желтое платье, улыбка, неотравленная горечью. В мыслях Минхен прижимает эту фотографию к сердцу. В реальности – уже и не помнит, забрал ли ее с собой из Сеула. В любом случае, сейчас это уже не имеет никакого значения. Его настоящее схлопывается, скукоживается, вдруг уменьшается до размеров одной комнаты, так удачно в нее поместившееся. Чужой запах гуляет по стенам, собирается под потолком, запах топленого молока и карамели, и Минхен уже не совсем понимает, это его дом пахнет Донхеком, или же Донхек – домом. Вечер приходит винным велюром, сразу резко, как чаще всего бывает в этом городе, и Минхену неприятно от одной лишь мысли о том, что скоро придется вновь ложиться в холодную, замерзшую за день постель. Он возвращается с работы и впервые дома ничего доделывать не планирует. Скорее всего, если Донхека снова нет, он закажет себе что-нибудь на ужин, в одиночестве поест, выкурит сигарету, сходит в душ и, наконец, вдоволь проспится. Однако, неожиданно, Донхек – есть. Он сидит на кровати перед поставленным на прикроватную тумбочку настольным зеркалом и внимательно самого себя разглядывает, будто критическим взглядом пытается отыскать в собственном лице какой-нибудь изъян. Минхен знает, что Донхек замечает его, и видит в отражении, и чувствует спиной, а потому никак не сообщает о своем приходе, только подплывает ближе и садится рядом – мягкое покрывало, будто оно из ваты, проваливается под его измотанным за день телом. А Донхек немного вздрагивает, будто бы Минхен его, как птичку, спугнул. Может, и хорошо, что улетать ему отсюда – некуда. Минхен порой задумывается об этом доме, как о клетке для него, но быстро отпускает эти мысли, гонит их прочь, потому что – если бы Донхеку было плохо, он бы сказал. (Верно?) – Красиво, – произносит Минхен так уверенно, как может, но голос его внезапно кажется чем-то задушенным. Как тяжело. – Или ты еще не закончил?.. Донхек отзывается насмешливой улыбкой. – Я, по сути, еще даже не начал. Минхен прикусывает язык. Наверное, ему стоит приберечь комплименты, но он так соскучился, что просто не может сдержаться. – Как работа? – подушечка безымянного пальца (самая нежная) – аккурат к центру губ, которые приоткрываются, формируя и задавая этот вопрос. Донхек мягко вбивает в розовую кожу какой-то бальзам, слишком отчетливо пахнущий чем-то не то карамельным, не то ореховым, не то кокосовым, – полноценным десертом. – Иногда я подумываю о том, чтобы уйти с нее, – честно признается Минхен, одной ладонью упираясь в кровать за своей спиной и пытаясь расслабиться. Не то чтобы он говорит о таком ежедневно. И не то чтобы он ежедневно наблюдает за тем, как Донхек собирается делать себе макияж. Минхен против собственной воли затаивает дыхание. Донхек собирается делать себе макияж. С ума сойти. – Что тебя останавливает? – у Донхека невесть откуда берется косметичка – крохотная, но, похоже, вместительная, из черного велюра, немного сияющая, кажется, Минхен видел практически идентичную на обложке какого-то модного каталога, который Донхек оставил (случайно или нарочно) на обеденном столе в кухне еще позавчера; Донхек выуживает оттуда что-то, в чем Минхен узнает щеточку для бровей (не зря же он так много времени проводил с Сынван, да и за Суен порой подглядывал, когда она в спешке по утра подправляла макияж в приоткрытой ванной, наивно полагая, что Минхен еще не проснулся). – К примеру, то, что нам нужно есть, – хмыкает Минхен, и у него не получается добавить своему голоса упрека, потому что в каком-то (самом определенном) смысле он внезапно становится приятно очарован зрелищем, которое разворачивается перед ним. Донхек кажется очень нежным, точеным, редким – чем-то, что невозможно наблюдать просто так, на улице, что невозможно наблюдать даже где-нибудь в Эрмитаже или Лувре. Минхену хочется притаиться, забыть, как дышать (это, впрочем, получается совершенно естественно), и просто смотреть, смотреть, смотреть. Смотреть, как он. Смотреть, как он… все. – Ты мог бы заниматься тем, что действительно любишь, – Донхек укладывает брови и, приподняв одну, разглядывает свое отражение несколько скептично. Минхен ловит себя на том, что непроизвольно наклоняется чуть вперед, выглядывая из-за чужого плеча, чтобы ничем не заслонять себе вид на отзеркалье. – Играть на фортепиано?.. Минхен усмехается. – Это смешные деньги, Донхек. – Да, но я уверен, что ты и без этого заработал нам на всю жизнь вперед, – спокойно произносит Донхек, вновь принимаясь рыться в косметичке в поисках очередного (против Минхена) оружия. – К тому же, разве твой отец не собирается оставить свое наследство тебе? Похоже, что Минсу лишилась права на него. – Я думаю, он скорее завещает закопать его ценные бумаги вместе с ним, нежели оставит их мне, – непоколебимо отвечает Минхен, не прекращая пристально следить за каждым донхековым действием. В какой-то момент Донхек все же ловит его на этом и оборачивается, прищуриваясь – наполовину недовольно, наполовину – как-то триумфально. А Минхен под этим взглядом вдруг чувствует себя маленьким и слабым. Он действительно нечасто ощущает себя так рядом с Донхеком – по крайней мере, сейчас. Раньше, когда в Донхеке еще было больше бунтарства, а его дух порой выходил за рамки управляемости, как река выходит из берегов, Минхен чаще ощущал себя под его взглядом (ирония) как под дулом пистолета. Но со временем, когда Донхек вырос и смягчился, а время отшлифовало все его острые углы, подобные всплески практически полностью сошли на нет. В какой-то момент Минхен даже перестал надеяться, что что-то однажды снова его зажжет, заставит все внутри трепетать, барахтаться – надсадно, вязко, больно. Но Донхек почти делает это сейчас. Почти доводит. Почти. Он проходится языком по губам, слизывая остатки бальзама, который уже почти впитался, придав коже слегка сияющий вид. Минхен следит за этим, он даже не сопротивляется, даже не отрицает, – но ничего себе не позволяет сделать. Он не простит себя, если помешает Донхеку. Не так, не сейчас. Это – момент, когда его нужно оставить в покое. Просто наблюдать – и ни в коем случае не трогать. Донхек возвращается к зеркальцу, возвращается к своей бархатной косметичке-сокровищнице, пролетают еще несколько смазанных кадров, прежде чем он достает оттуда подводку. И этот угольно-черный иглообразный кончик на миг кажется Минхену чем-то вроде орудия палача. Донхек ведет тонкую аккуратную линию вдоль своего верхнего века – и тем самым будто подводит черту. Ставит ту самую нужную запятую в казнить нельзя помиловать. И Минхен прекрасно знает, что это за запятая. Потому что ему внезапно становится очень трудно дышать.

.

Донхек плохо помнит, что происходит с самого утра в этот день. Обрывками вылавливает то, как они с Виржини накуриваются тонких сигарет и долго-долго смеются, по приезде домой он так же долго-долго чистит зубы и полощет рот, а ладоням устраивает лавандовую ванночку. От сигарет такое не особо помогает – запах немного забивается, но не исчезает насовсем, и Донхек еще пытается перебить его долгой ванной и стойким дорогим парфюмом. Получившийся шлейф даже ему самому кажется чем-то крайне соблазнительным, почти роковым, и тогда Донхек думает – да, это оно. Это пахнет как я. Минхен возвращается с работы и почти сразу подсаживается к нему – достаточно для того, чтобы Донхек ощутил его плечом и на долю секунды съежился, но от зеркала не отвернулся. От Минхена немного пахнет горячим вином, которое он обычно пьет столовыми ложками от боли в горле, и ничуть – сигаретами. Бросает курить, что ли? – Красиво, – касается донхековой щеки полушепот. Минхен звучит робко-робко. – Или ты еще не закончил?.. Что-то в этом вопросе заставляет Донхека внутренне ликовать, а внешне – обронить усмешку, колкую, слегка даже агрессивную, потому что ему нравится заставлять Минхена чувствовать себя побежденным. Опозоренным даже. Слепым беспомощным котенком. Иногда, когда в Донхеке просыпается былой азарт, подобные игры доставляют ему особое удовольствие. Они не жестокие, нет, они на грани с «я-хочу-чтобы-ты». Донхек так помогает самому себе и помогает Минхену, старается отодвинуть на второй план то, как у них двоих все на самом деле нескладно и тоскливо сейчас, как странно, порой настолько, что хочется выть и царапать обои. Иногда можно просто не думать об этом. Иногда можно просто сидеть перед настольным зеркальцем, делать себе макияж (по урокам и наставлениям любезной Виржини) и чувствовать, как чужой голодный взгляд медленно но верно оставляет ожог на затылке. И знать, что это ничем не закончится. Выравнивая вторую стрелку, Донхек немного вскидывает лицо и старается посмотреть на самого себя так, как он смотрел бы на обложку Vanity Fair. Черный бархат, золотые серьги и запонки, Шанель, возвращение трендов шестидесятых. Донхек отчаянно пытается смотреть на себя как на человека, которого ему хотелось бы поцеловать. Или упасть ему в ноги и начать молиться. Впрочем, для этого всего у него, похоже, уже есть другой и совершенно очевидный кандидат. Донхек заканчивает губами – вбивает подушечкой безымянного пальца слегка липковатый тинт бордового оттенка, стараясь не казаться слишком манерным, но и не вести себя небрежно. Ему нравится играть в это, как играл он с мягкими игрушками, куклами и машинками (да с чем он только не играл, что находил, тем и играл) в детском доме. Больше всего ему нравится, конечно, играть с Минхеном, так невинно и легко, ненадолго забывая о существенной пропасти поколений между ними. Когда Донхек уходит в ванную – смыть с пальца пятнышко тинта, пока оно не успело окончательно въесться в кожу, – и возвращается, на миг ему кажется, что Минхен его (в таком виде) никуда не отпустит. Что он думает, будто Донхек поиграется немного и смоет это все перед сном. Донхек не назвал бы свой макияж броским, он вообще ничего в себе не назвал бы броским, – ему действительно еще слишком далеко до большинства монреальских юношей. Подойдя к шкафу, Донхек начинает переодеваться. Он не пытается превратить это в шоу, но ему и не нужно, – Минхен сам обращает внимание на него (будто он прежде хоть на секунду смог отвести взгляд от дверного проема, в котором Донхек скрылся, повернув в сторону ванной), сам смотрит и не говорит ни слова, будто в театре одного актера, – боится помешать. Заговаривает он лишь напоследок, и то робко, будто не имеет на это права: – Когда ты вернешься? Удивительно, как они поменялись ролями. Обувшись в прихожей, Донхек выпрямляется и, поправляя волосы перед настенным зеркалом, не торопится с ответом: – Я тебе позвоню. Минхен складывает руки на груди, прислонившись плечом к стене, за его спиной мягко рассеивается приглушенный рыжеватый свет с кухни. Он выглядит слегка встревоженным, будто родитель, отпускающий ребенка одного на выпускной вечер, но этот внешний облик нервозности как-то уравновешивается (возможно, напускной) уверенностью. С Донхеком все будет в порядке. В конце концов, у него своя жизнь. Это и обсуждать не стоит.

.

Донхек приезжает по назначенному Виржини адресу почти минута в минуту, выходит из такси, немного нервно топчется на месте, стараясь убедить себя, что это все уличный вечерний холод, а не страх предстоящего знакомства с чужими людьми, говорящими на чужом языке. Донхек справится. Недаром он вырос в эти громкость, безбашенность, открытость. Все будет в порядке. Виржини приезжает практически сразу следом за ним, обнимает его – в своей привычной манере – крепко-крепко, закуривает тонкую сигарету, не спеша прятаться от холода и ветра в помещении. Вывеска клуба сияет стереотипно неоновым, Донхек понимает, что это не самое дорогое и престижное место в городе, но как для первоначального этапа знакомства с ночной жизнью разгульного Монреаля – самое то. На Виржини скромное приталенное пальто длиной чуть ниже колен, темные колготки, платье, высокие сапоги. Продолжая курить, она обнимает себя одной рукой – поясом вдоль талии – и на руке этой виднеется кожаная перчатка; голая же ладонь, держащая сигарету, розовеет от холода. – Думаю, все, кто нам нужен, уже внутри, – оповещает Виржини и, докуривая сигарету в три рваных затяжки, тушит окурок в тонком слое снега вдоль обочины. Следующее, что запоминает Донхек – Виржини берет его за руку. Сжимает крепче, пока они проходят (халтурный, к слову) фейс-контроль, отпускает лишь на пару секунд, когда бегло расстегивает и сбрасывает с плеч пальто и поправляет свои темные кудрявые волосы, разметавшиеся по плечам (они пахнут лаком, сигаретами, ретро-парфюмом). Донхек чувствует себя гораздо увереннее рядом с Виржини, ее харизма и аура будто невольно передаются и ему самому, стоит им пройти короткий коридор из темного бархата (точно упомянутая ранее донхекова косметичка) и нырнуть в большой, переполненный людьми зал с бликами светомузыки на стенах, полу и потолке. Донхек почти сразу замечает бар, а в следующую секунду Виржини тащит его туда сквозь толпу, цепко ухватившись за запястье. Пока они пробираются к бару мимо танцующих людей и смеющихся компаний, Донхек чувствует, будто на его коже и ткани его водолазки отпечатывается сладкой моросью каждый чужой парфюм, его мысли вбирают и перерабатывают каждое услышанное французское слово, каждое ругательство, каждый смешок, каждое характерное причмокивание от чьего-то чужого поцелуя. И внезапно Донхеку и самому хочется танцевать, смеяться, говорить по-французски, громко ругаться, целоваться, заниматься любовью… – Это Донхек! – вытаскивает его из омута мыслей Виржини и насильно подводит к компании разномастных юношей и девушек. – Мы учимся вместе в университете! – стараясь перекричать музыку. В донхеково поле зрения почти моментально попадает крайне экстравагантно разодетая девушка с пышными рыжими локонами, она тянет сквозь тонкую трубочку какой-то коктейль, немного небрежно восседая на высоком барном стуле, и подает Донхеку ладонь для знакомства; пестрит ее ярко-алый маникюр. Донхек приветливо пожимает ее руку, но имя то ли не может расслышать, то ли сама девушка просто решает не растрачиваться на представления. Уже чуть позже Виржини рассказывает, что ее подругу зовут Амели, и она – русская эмигрантка, в раннем возрасте вернувшаяся на родину своего погибшего отца. Амели действительно немногословна, а по ее поведению и жестам трудно понять, нравишься ты ей, или же она спит и видит, как протыкает тебе лопатку ножом и прокручивает по часовой стрелке. Донхек знакомится с остальными, очень старается запомнить все имена сходу и ничего не перепутать. Ему улыбаются, приветливо машут, пожимают руку, некоторые – задерживают на нем заинтересованный взгляд чуть дольше, чем это могло бы казаться приличным. Донхеку не то чтобы неприятно, а просто… совершенно по-новому. Он еще никогда не чувствовал себя так… свободно? Парней он поначалу сторонится, переговариваясь с Виржини и немного – с Амели, которая периодически лишь поддакивает, пялясь в телефон, и совершенно не пытается хоть как-то поддержать разговор. Они пьют: сначала простые коктейли, затем – шоты на спор, сладкий пряный алкоголь согревает желудок, и в какой-то момент Донхеку кажется, что он вязнет в пучине, из которой совершенно не хочет самого себя доставать. Телефон в режиме полета. Липкие следы тинта и алкоголя на губах. Виржини тащит его танцевать, непроизвольно царапая ногтями запястье. Донхеку тепло, мягко, радостно до головокружения – и плевать абсолютно на все в мире. Он действительно впервые ощущает все это на себе, а не слушает в чьих-то чужих рассказах или вылавливает из записей в блогах. Он не знает, сколько времени проходит так. Может, несколько часов, а может, целая ночь. Пару раз его вытаскивают на перекур, не позволив даже целиком одеться, а только бегло накинуть пальто на плечи. Донхек забирает у кого-то сигареты – одну, вторую, третью, – делает по затяжке из чужих рук: крепкая, некрепкая, ментоловая, вишневая, тонкая. Все перемешивается: чей-то голос, чей-то смех, чьи-то губы у Донхека на шее, и он даже не до конца уверен, что принадлежат они человеку, которого он знает. Но Донхек остается в сознании: когда какой-то парень, до этого подошедший со спины и кокетливо обхвативший его за талию посреди танцпола, начинает нарушать границы, он выпутывается из объятий и отходит в другую сторону, даже если его пытаются позвать, поймать за руку, выпросить номер телефона. Донхек не поддается, он стойко молчит и ни с кем не целуется в губы, хоть и немного завидует Виржини, которая уже больше часа зажимается с Жеромом в одном из дальних углов клуба. Когда Донхек понимает, что начинает уставать от происходящего, он выныривает из потока всеобщего веселья на улицу и, застегнув пальто, приваливается спиной к наружной стене, чтобы выудить из кармана мобильник. Дорога перед ним практически пустая, улица тихая, близится рассвет. В такое время суток в Монреале вся жизнь кипит в стенах мест, подобных тому, из которого Донхек только что вышел. Он надеется, что несговорчивая Амели снизойдет до того, чтобы оповестить Виржини, что он уже уехал, и набирает Минхена. Несколько гудков, прорвавшихся сквозь ночную монохромную тишину, и в трубке наконец слышится чужой хриплый спросонья голос. – Да? Донхек не знает, какой разговор его ждет в машине, а потому не пытается себя к нему подготовить, когда тихо, но уверенно просит: – Можешь меня забрать?