ванкувер

Воспользовавшись отсутствием Минхена, которое, похоже, затянется на весь день, Донхек зовет в гости Виржини. Та приезжает с игристым вином и пиццей, и они устраивают посиделки на кухне, предусмотрительно поставив в самый центр обеденного стола пепельницу с подоконника. Донхек заранее знает, что они будут курить не единожды и наверняка прокурят всю кухню, если не весь дом, знает, что у Виржини очень едкие, хоть и вкусные духи, и они наверняка оставят здесь свой след, и Минхен, когда вернется вечером, сразу поймет, что Донхек провел день не один. И, думая об этом всем, Донхек будто бы только сильнее разогревает свой внутренний азарт. Раз Минхен вот так просто ушел с утра пораньше, оставил его, ничего не объяснив, значит, и он имеет полное право делать то, что ему заблагорассудится. Не важно, где и с кем сейчас Минхен, что он обсуждает и чем занимается, важно то, что сам Донхек с Виржини, они, будто дружат уже, по меньшей мере, десятилетие, обсуждают все на свете и смеются с глупых шуток, фотографируются, пьют вино, курят сигареты, и Донхек делает мысленные пометки всякий раз, как Виржини исправляет его французский. В какой-то момент они, забирая с собой сигареты и остаток вина, перемещаются в спальню и, с ногами забравшись на кровать поверх мягкого покрывала, садятся у изголовья. Передают сигарету из рук в руки, по очереди затягиваясь, и сначала просто молчат. Виржини разглядывает стоящий напротив кровати минхенов рабочий стол, который сейчас пустует, книжный шкаф и картину на стене рядом ним, фортепиано в углу комнаты, измятые ноты, забытые на низком табурете. – Я тоже немного играла, – упоминает она, не глядя цепляя пальцами за фильтр протянутую Донхеком сигарету и поднося ее к губам, – еще в школе. А ты? – Я?.. – теряется Донхек. – Давно играешь? – Виржини смотрит на него с искренним интересом. – Я не… – начинает Донхек, но сразу же запинается, отвечая на ее взгляд. – Слушай, Виржини. Я, быть может, и умел бы играть на фортепиано, если бы в моем детстве кто-то позаботился о том, чтобы отдать меня на уроки или хотя бы нанять частного учителя, но я… к сожалению… практически ничего не умею, – говоря об этом, он и сам как-то поникает, потому что, лишь озвучивая данный факт, осознает, насколько он непередаваемо тосклив. Виржини, однако, смотрит на него спокойно и с пониманием, будто история Донхека для него – абсолютно обычная, всего лишь одна из тысячи. – Я поняла, – хотя Донхек знает, что она умеет не только на фортепиано, а и на скрипке, а еще она занимается живописью, в старших классах пела в церковном хоре, а на первом курсе одно время активно посещала драмкружок. – А кто тогда играет? Донхек вновь смотрит прямо перед собой, но почти сразу опускает взгляд на свои сложенные на бедрах руки, в задумчивости прикусывая нижнюю губу. – Мой… – и после нескольких секунд размышлений он выбирает самое абсурдное слово, которое только могло прийти ему в голову, – … мой парень. Господи. Виржини сначала смотрит на него так, словно не расслышала, но смятение это практически мгновенно перерастает в удивление, граничащее с восторгом. Она широко распахивает глаза, хлопая длинными ресницами, и, очевидно, ждет, когда же Донхек все объяснит. Но Донхек не утруждает себя, а только старательно прячет взгляд, думая, что его ответ прозвучал совершенно неубедительно. Но, вопреки всем его сомнениям, Виржини лишь удивленно выдыхает в ответ: – И я с ним до сих пор не знакома? – Ну, слушай, – Донхек сглатывает тяжело и, в неуверенности почесывая затылок, решает хоть здесь сказать правду, – я не думаю, что вам стоит знакомиться. – Почему? – непонимающе хмурится Виржини, параллельно доливая себе в бокал немного вина, и отпускает шутку в своей привычной манере: – Боишься, что я его уведу? Донхек закатывает глаза и шутливо толкает ее в плечо, но Виржини недовольно шипит в ответ и неразборчиво ругается на французском, проливая немного вина мимо бокала, прямо на покрывало. Она смотрит на Донхека виновато, но он только машет рукой, мол, ничего страшного, сегодня мы делаем с этим домом все, что только придет нам в голову. И никто не посмеет нам помешать. – Так что с твоим парнем? – не успокаивается Виржини, делая небольшой глоток из бокала, а Донхек решает допить прямо из бутылки. – Он не любит твоих друзей? Если да, то, слушай, такого лучше поставить на место- – Нет, – обрывает ее Донхек. – Совсем нет, как раз даже наоборот, ему нравятся мои друзья, но он просто… – Что? – Немного… немного старше меня, – вздыхает Донхек, надеясь, что этими словами сможет просто закрыть тему, но Виржини не успокаивается. Она фыркает, забирает из его руки бутылки и добавляет себе еще немного вина, выпивая залпом. Донхек пристально следит за каждым ее движением и жестом, думая, что вот сейчас, когда это представление закончится, Виржини его непременно за что-нибудь осудит, но она только вздыхает и на одном дыхании выдает: – Мог так и сказать, что живешь с папиком. – Виржини, я не- – Да брось, я тебе даже завидую, я вот всегда хотела… – и она продолжает, продолжает, продолжает рассказывать о своих мечтах во всевозможных подробностях и деталях, а Донхек пытается не слушать, но у него не выходит, и он заливается краской, низко опуская голову и в шутку закрывая уши. Виржини легонько бьет его по лопаткам. – Эй! Донхек выпрямляется, выравнивая дыхание, и смотрит на нее через плечо. – Ты уже закончила со своими эротическими фантазиями?.. – Виржини в ответ на это недовольно закатывает глаза, всем своим видом давая Донхеку понять, что он – кошмарный зануда, и, отставив пустой бокал на прикроватную тумбочку, вновь опирается лопатками на изголовье кровати. Донхек вздыхает и двигается поближе к ней. – Если тебе нравится считать, что он мой «папик», то пускай, только, пожалуйста, давай не будем обсуждать это. – Сколько ему лет? – не сдерживает интереса Виржини, но тут же, осекаясь, поджимает губы. – Ладно, я тебя поняла. И Донхек, прекрасно зная, что безответный вопрос еще долго будет мучить его подругу бессонницей по ночам, сдается: – Тридцать шесть, – пожевывая губу, он все равно смотрит исподлобья, как провинившийся в чем-то ребенок, пускай уже и успел убедиться, что Виржини его не осудит. – Ему тридцать шесть. Виржини тянется за сигаретами. – И-и-и, судя по твоему тону, у вас сейчас не самые лучшие отношения, – последнее слово немного проглатывается о того, что она как раз зажимает в зубах мягкий фильтр и берет с тумбочки зажигалку. Закурив, она вновь обращает все свое внимание к Донхеку. – Рассказывай уже. Донхек не думает, что пожалеет, а даже если бы и думал, он вряд ли смог бы промолчать, – слишком много все накопилось внутри, подкатило к самому горлу, измучило и истерзало. А потому прежде чем начать, он предлагает только одну вещь: – Давай для начала достанем из бара коньяк.

.

Прекрасным и вместе с тем немного причудливым остается то, как с годами привычки некоторых людей совершенно не меняются. Сынван зовет его в парк, пускай и не в Ла-Ронд, но в какой-то относительно небольшой клочок природы посреди бетонного города, и Минхен скорее бы назвал его крохотным сквером. Они несколько раз обходят его по кругу по тонкому слою снега на мощеных дорожках, мимо замерзшего искусственного пруда и холодных одиноких скамеек. Сынван замотана в ярко-алый шарф, вся она ростом – чуть выше минхенова плеча, ее волосы блондинистые и почти не контрастируют со снегом на улице и бело-серым небом. Она идет рядом, плечом к плечу, нога в ногу с Минхеном, но шаги ее звучат как-то совершенно по-новому. Так, что Минхен никак не может их узнать, пускай и очень хочет. Это не те каблуки, что двадцать лет назад отстукивали бодрый ритм по деревянным ступенькам уэстмаунтского коттеджа, пока Сынван с воодушевлением поднималась наверх, к Минхену в комнату, чтобы отвлечь его от учебы и вытащить на обед в саду. И вся Сынван уже другая, и голос у нее другой, и сами слова, и губы, и взгляд. Но она все равно ступает рядом, так уверенно и комфортно, будто они на самом деле выходят на такие прогулки вместе ежедневно, и эта – лишь очередная, ничем не примечательная, одна из. – Ты работаешь?.. – уточняет Сынван, будто не уверена, что Минхен действительно оставил все так, как было и раньше, в Сеуле, за исключением одной маленькой детали. Он сам больше не в Сеуле. Минхен утвердительно кивает. – Все там же? – кивает снова. Сынван улыбается. – Я же говорил, я, наверное, самый постоянный в мире. Они останавливаются, когда им надоедает мерить шагами сквер, хотя до этого Минхен еще немного спрашивает Сынван о ее работе, о делах в Корее и здоровье матери. Сынван охотно делится всем, не скрывая, похоже, ни единой детали, – кроме чего-то самого личного и сокровенного. Создается впечатление, что для того, чтобы снова шептаться, как они тайком делали это в минхеновом саду, им двоим нужно как минимум познакомиться заново. После сквера они решают согреться в небольшом уютном баре, что в нескольких кварталах отсюда, и, пока они молча едут в машине, Минхен в какой-то момент ловит себя на мысли, что теперь весь салон еще долго будет пахнуть духами Сынван. Он выходит первым, по-джентельменски открывая для Сынван дверь и подавая ей руку, и в момент, когда их пальцы соприкасаются, очень теплые с ледяными, очень мягкие и мозолистые от сигарет, Минхену кажется, что это прикосновение не оставляет на нем новый ожог, а, наоборот, стирает все предыдущие. Он быстро отпускает руку Сынван, как только она сама со скромной благодарностью улыбается и, вновь спрятав ладони в карманах пальто, следует за ним по маленькой лестнице, ведущей ко входу в бар. Они заказывают по бокалу вина и отказываются от предложения улыбчивой официантки перекусить, Сынван медленно разматывает свой шарф и снимает верхнюю одежду, Минхен забирает у нее чуть влажное и холодное от снега пальто и отходит, чтобы повесить его рядом со своим на вешалку у входа. Когда он возвращается и снова садится напротив, какое-то время они просто молча рассматривают друг друга, не решаясь начать (или, правильнее будет сказать, продолжить) разговор, и в этом, наверное, нет абсолютно ничего удивительного. Сынван спокойна, не разбрасывается попусту улыбками, она смотрит на Минхена молчаливо и просто, будто они на какой-то деловой встрече, будто не знают друг друга практически всю сознательную жизнь. – Так что, – Сынван снова вступает первая, выпрямляясь и убирая руки со столика, когда официантка подходит, чтобы подать им вино, – ты теперь всегда будешь жить… здесь? Минхен, благодарно кивнув официантке, смотрит на нее в ответ с недоумением. – Это мой дом, почему я не должен здесь жить? – Просто… – мнется Сынван, – мне казалось, после того, что произошло, ты уже никогда- – Никогда не смогу вернуться в Канаду? – заканчивает за нее Минхен и, получив неуверенный, но утвердительный кивок, пожимает плечами. – Мне до сих пор кажется, что я не вернулся сюда до конца. Что до сих пор одной ногой в Сеуле. – Там было лучше? Минхен вздыхает, отводя взгляд и задумчиво постукивая пальцами по холодному стеклу бокала. – Не то чтобы. Просто чем дальше ты от места локализации своей боли, тем слабее она ощущается. – Разве боль от потери самого близкого человека – не та боль, которую ты непроизвольно забираешь с собой, куда бы ни сбегал? Наверное, эти слова должны были больно кольнуть Минхена, но они вызывают у него лишь тень легкой грустной усмешки. Он уже столько времени живет в Монреале после их переезда из Сеула, но все еще не нашел в себе достаточно духа навестить могилу матери. Ему по-прежнему кажется, что он никогда не решится. А может, и решится, но в глубокой старости, когда уже точно будет знать, что кошмарная боль, которую он почувствует после этого посещения, не задержится с ним надолго. – Я успел позабыть о твоей мудрости, Сынван-ши, – подшучивает Минхен, отпивая немного из своего бокала и жестом подзывая официантку, чтобы заказать еще вина. Сынван все это время неотрывно следит за его лицом. – А Донхеку? Трудно?.. Минхен знал, что этот вопрос последует рано или поздно, но неожиданно он удивляется тому, что у него самого нет ни одного исконно правдивого ответа. Очевидно, что нелегко, но, похоже, Донхек и сам прекрасно справляется с тем, чтобы создать себе комфортные условия. По крайней мере, Минхена обо всех своих решениях и действиях он с недавних пор не спрашивает, а просто ставит в известность. – Он в порядке, – сдержанно отвечает Минхен и снова переводит стрелки на самого себя. – Я помню, когда переезжал в Сеул, мне казалось, что на свете не было места хуже. – А потом, – Сынван делает глоток вина, – что изменилось? – Я прижился, пускай и был тем еще отшельником, – воспоминания о первых неделях, месяцах, годах в Корее очень неохотно всплывают в мыслях, и Минхен, честно говоря, предпочел бы и дальше их не тревожить. – Ты, наверное, помнишь, как я чувствовал себя, когда мы встретились там. – Ты не выглядел несчастным, – спешит возразить Сынван. Минхен усмехается. – Да, наверное… – был повод не выглядеть таковым. Он поднимает вкрадчивый взгляд. – А сейчас? – Что? – Я выгляжу несчастным?.. Сынван вздыхает, отставляет в сторону свой бокал и упирается локтями в стол, переплетая собственные пальцы и укладывая на них подбородок. Она смотрит на Минхена долго и пристально, на Минхена, который не назвал бы себя шибко изменившимся внешне с их последней (и крайне трагичной) встречи. Да, это было кино, да, возможно, кино третьесортное, но на тот момент Минхен уже успел дойти до какой-то особой точки безразличия, окаменения, в котором даже самое большое горе не могло повергнуть его в шок, причинить достаточно боли. Единственное, за что он переживал тогда, – чтобы с Донхеком было все в порядке. И он готов был отказаться от всех своих денег, пожитков, статуса, настоящего, прошлого, лишь бы оставить его, здорового и счастливого, рядом с собой. – Ты выглядишь… спокойным, – наконец достаточно поразмыслив отвечает Сынван. – Не знаю, как это объяснить. Не несчастным, но и не счастливым. Просто… – Безразличным?.. – Смирившимся, – за ниточку вытаскивает нужное слово Сынван и вновь выпрямляется, убирая руки со стола и откидываясь на спинку стула. – Как будто тебя уже ничего не способно потревожить. И Минхен решает не разочаровывать ее, рассказывая, насколько она не права.

.

Виржини уходит к одиннадцати, отказываясь от поездки на такси, и Донхек вызывается проводить ее до метро. Обратно к дому он возвращается неспешной походкой, попутно разглядывая соседские дворики, пытаясь выцепить для себя что-нибудь, что могло бы в них измениться, и надеется, что Минхен уже успел вернуться, и сейчас они смогут просто наконец поговорить друг с другом. В тишине и спокойствии. Как взрослые люди. Впрочем, Минхен не возвращается домой ни одновременно с ним, ни через час, Донхек успевает убрать все последствия их с Виржини посиделок, приличный отрезок времени проторчать в душе, даже почитать книгу, а Минхена все нет, как нет и ни малейшего намека на его скорое возвращение. Донхек не из тех, кто при первом удобном случае прокручивает у себя в голове самые жуткие сценарии, да и если бы с Минхеном вдруг что-то случилось, Донхеку бы давно уже позвонили (он просто отчего-то уверен, что единственный в его списке контактов). Несколько раз он думает позвонить, но осекается, потому что боится отвлечь от чего бы то ни было, да и Минхен не обязан перед ним отчитываться. В конце концов, уже почти проваливаясь в сон от усталости, Донхек набирает его, но только чтобы услышать, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Он немного волнуется, подумывая даже выкурить еще одну сигарету, но вовремя одергивает самого себя, понимая, что и так уже за сегодня истерзал половину пачки. Пора бы что-то делать с этим всем. Когда Донхек, больше не пытаясь терпеть, проваливается в сон, Минхена рядом все еще нет, и нет вокруг ни единого отзвука, шума, шороха, ничего, что могло бы хоть отдаленно напомнить, что этот дом ожидает чьего-то возвращения. Донхеку много раз приходилось засыпать в одиночестве, когда Минхен засиживался за работой едва ли не до рассвета, но чувство, которое он испытывает сейчас, на периферии, границе между сном и реальностью, совершенно другое, незнакомое и отчего-то очень холодное. Все-таки февраль, хоть и предшествует весне, напоследок кромсает своим зернистым, липким, колким морозом едва ли не вдвое сильнее, чем предыдущие зимние месяцы.