ванкувер

Иногда разговоры о прошлом будят его в нас, но не как какого-то большого и страшного зверя, готового разорвать в клочья все на своем пути (даже то, что в настоящем уже успело выровняться и устаканиться), а как что-то очень хрупкое и маленькое, само по себе беззащитное, комок сладкой ваты, подтаявшей на солнце, оставляющей на пальцах липкие следы, сладкие на вкус. Такое прошлое внутри у Минхена тревожит разговор с Сынван, которая роняет голову на собственные ладони и улыбается, смотря исподлобья, пока Минхен не устает рассказывать практически обо всем, что успело произойти с его жизнью за последнее время. Вначале показалось, что рассказывать не так уж и много, что в его повседневность ничего красочного не вмешивалось, не касалось ее, да и в целом испуганно обходило стороной, но вот если приблизиться, присмотреться, то и первое касание пальцев к клавишам фортепиано после пятнадцатилетнего перерыва, и первая сыгранная за все это время «Элегия» (подробности здесь опущены), и даже поход в галерею на выставку, – все это собирается у Минхена внутри мелкими осколками витража, но не режет, не колется, не царапается, а складывается в удивительно гармоничную картину, углы которой сглажены, и по ним не страшно случайно полоснуть ладонью, будто по лезвию ножа. За разговором с Сынван Минхен не замечает, как проходит время, потому что ему самому впервые за долгие годы становится так удушающе (страшное слово, но подходящее) спокойно, – спокойно настолько, что дышать в этом спокойствии ты – пока – научиться не можешь. Кажется, что Минхену нужен был именно этот диалог, именно эта встреча, чтобы рассказать кому-нибудь о своей жизни и не почувствовать осуждения, отторжения. Важная ремарка здесь в том, что поговорить нужно было именно с кем-то, кто за последние годы не был все время рядом, не шел нога в ногу, но, тем не менее, все равно остался одним из самых близких. Они переходят из бара в бар, когда двери предыдущего за ними закрываются, а следующий пестрит приглашающе яркой вывеской, и тем самым отчаянно продлевают время встречи: Минхен немного хмельной и с порозовевшими от мороза щеками, а Сынван по-ребячески смеется, случайно спотыкаясь на своих высоких каблуках. Ближе к рассвету Минхен подвозит ее до дома, вскользь и размыто вспоминая мелькающие за окнами машины кварталы, которые он видел воочию, быть может, дважды или трижды в жизни (слишком часто в город без присмотра его попросту не отпускали). Сынван не обнимает на прощание, не целует в щеку и вообще никак не касается, а только обматывает шею шарфом, придерживая взлохмаченные волосы и придирчиво глядя в зеркало. Минхен держит руки на руле до последнего, бегает взглядом по практически пустующей (редко пронесутся одна-две машины) дороге перед собой и чувствует во всем теле какую-то странную дрожь, но не горькую, не пугающую, а слишком вкрадчивую и в чем-то даже нежную, давно позабытую, оброненную еще где-то в саду своего уэстмаунтского коттеджа. – Доброй ночи, – напоследок говорит Сынван, и губ ее касается мягкая улыбка. Уже открывая дверцу, она добавляет: – Если ты собираешься спать. И после этих слов Минхен окончательно, сознательно понимает, кого и чего ему больше всего не хватает прямо сейчас и не хватало последние пару лет. Во-первых, ему не хватает Донхека. Во-вторых – долгого, крепкого, беспробудного сна.

.

Донхек просыпается и чувствует чужое тепло рядом с собой, трет пальцами глаза, приподнимаясь, – видит Минхена. Тот спит крепко, дышит размеренно, спокойно, и даже его привычно бледное лицо выглядит куда более здоровым и посвежевшим сейчас. Донхек задается вопросом, что же такого могло произойти, но не роняет ни слова и тихо-тихо, осторожно, чтобы не шуметь, встает с кровати, забирает со стула полотенце и выскальзывает из комнаты – в ванную. Он успевает принять душ, приготовить завтрак, позавтракать и выпить кофе, переброситься несколькими сообщениями в чате с Виржини, через плечо взглянуть на время на настенных часах, – близится к обеду, а Минхен, похоже, даже не собирается вставать. Что произошло? Неужели у него нет, как обычно, никаких сверхсрочных дел и заданий? Закончив с завтраком, Донхек возвращается в спальню и бесшумно забирается обратно на кровать, но не ложится, а усаживается у изголовья, обнимая руками колени. В подобные моменты, по правилам, Минхен всегда начинает ворочаться, а потом просыпается и хмуро глядит на него снизу вверх, интересуясь, почему он не спит в такую рань. Но сейчас уже давно не рань, а Минхен не желает просыпаться, что бы Донхек ни делал и как бы пристально его ни разглядывал; напротив, он лишь подтягивает одеяло ближе к лицу, почти до самых губ, и отворачивается, оставляя Донхека приговоренным лишь озадаченно пялиться ему в затылок. Понимая, что в ближайшее время Минхен вряд ли проснется и ответит хотя бы на один из длинного перечня его вопросов, Донхек вздыхает и сдается, решая провести этот день хотя бы с минимальной пользой. Он одевается, застегивает на все пуговицы пальто и берет минхеновы ключи (свои невесть куда забросил еще вчера вечером), выходит в небольшой продуктовый в одном из соседних домов, по пути думая закурить, но в итоге брезгуя сигаретой (одно только воспоминание о горьком привкусе сигаретного дыма сейчас вызывает не более чем тошноту). Донхек покупает немного продуктов к ужину, свежий зерновой хлеб, кофе, блок сигарет для Минхена. Когда он вновь оказывается на улице, притаившаяся в безветренном воздухе зима поблескивает под неожиданно вышедшим солнцем – холодным, но очень ярким. Это заставляет Донхека остановиться, крепче прижимая к себе любвеобильно объятый обеими руками бумажный пакет с продуктами. Узкая улочка лениво пустует, тротуары очищены от снега, но он тонким слоем поблескивает на некогда изумрудных газонах соседних дворов. Ветер свежий, хоть и морозный, а солнца так много, что оно невольно бросает Донхека в детство, – точнее, в самые светлые его моменты, не омраченные тоской и страхом вечного одиночества. Донхек вспоминает, как в детском доме они изредка выходили играть в снежки, как Хансоль потом недовольно бормотал и даже ругался на маленькие озерца талого снега в донхековых ботинках, которые он донашивал за кем-то из подростков. Как однажды Джемин заболел, и они всей комнатой отпаивали его имбирно-облепиховым чаем, рассказывая выдуманные смешные истории, лишь бы он не грустил. Наверное, все сразу догадывались, когда очередной донхеков рассказ был не более чем одним из его снов, но все равно слушали внимательно, участливо и не смея перебить, потому что отдаленно Донхек и сам понимал, как сверкали его глаза, каким они пылали огнем, стоило ему завести разговор о свободе, которой на тот момент у него никогда не было. И сейчас он целиком свободен. Это странно, потому что впервые в жизни Донхек не считает свободу чем-то, что нужно заслужить, заработать. Всю свою жизнь он пытался быть невидимым, тихим, никому ни в чем не мешать и при этом упускал бесценное время, которое было у него самого, слепо пытаясь угодить другим. Из-за этого Донхек молчал, даже когда видел, что из жизни Минхена пытались вылепить его псевдо-родители, молчал и закрывал уши, когда слышал ругню из самой дальней комнаты в коридоре, молчал и плакал, тщетно пытаясь уснуть, пока в голову то и дело лезли воспоминания о прошлой жизни и вопросы вроде: а может, там было лучше? То есть, мы были ободранные, несчастные, довольно часто – голодные, но мы были сплоченные, и отчаянные, и все друг за друга, и все всегда рядом. Может, все дело в этом? Морозный воздух румянит щеки и кончик носа, сушит губы, и Донхек прячет их в кое-как обмотанном вокруг шеи шерстяном шарфе, пока спешит домой, светлые наружные стены которого еще издали сияют каким-то особенным светом, будто намекающим на то, что Донхека там кто-то ждет. И правда: стоит Донхеку переступить порог и вытереть снег с подошв о коврик, как Минхен, посвежевший и выспавшийся, выходит из комнаты ему навстречу, – в домашней темно-синей футболке и пижамных штанах, своих стареньких очках для чтения и с влажными волосами. – Привет, – Донхек передает ему пакет с продуктами и расстегивает пуговицы на пальто, раздеваясь. – Выспался? – А ты? – съезжает Минхен, эхом откуда-то из кухни. – Я ночью выносил пустые бутылки из-под алкоголя. Донхек прикусывает губу, опуская взгляд. Он думал, что в итоге, протрезвев и собравшись с мыслями, успешно скрыл все следы их с Виржини мнимого преступления. Оказалось – нет. Донхек идет в кухню, останавливаясь в дверном проеме, и наблюдает за тем, как Минхен раскладывает по тумбочкам и полочкам холодильника продукты, машет блоком сигарет – в качестве благодарности. – Мне нельзя пить? – спокойно уточняет Донхек, складывая руки на груди. – Можно, – небрежно отбрасывает Минхен. – Просто ответственно. Закончив с продуктами и убрав со стола пустой пакет, он разворачивается, чтобы выйти из кухни, но в дверях сталкивается с Донхеком, который не думает делать ни шагу назад. – Ты злишься, – он констатирует факт, глядя исподлобья. – Отнюдь, – спокойно вздыхает Минхен. – Пропусти, пожалуйста. – Ты тоже пил? – Донхек пропускает его просьбу мимо ушей. – Немного. – Как себя чувствуешь? – Я в порядке, Донхек, – Минхен наконец снимает свои очки и цепляет их за горлышко футболки. Донхек почему-то расценивает это как намек. – Поцелуешь меня? – предлагает он, приоткрывая губы в призрачной надежде на чужое согласие. Он почти не рассчитывает на это самое согласие, но внезапно Минхен делает то, что противоречит всем донхековым ожиданиям, – он почти незаметно улыбается и, сделав тот самый шаг, который прежде их разделял, обнимает Донхека за талию и медленно, мягко целует. Донхек едва ли не отшатывается от удивления, но вовремя удерживает равновесие и отвечает, пока Минхен подходит еще ближе, заставляя его попятиться, и приставляет спиной к одной из стен в прихожей, будто собираясь за что-то отчитать. И Донхек уже мысленно готовится к этому, он кусает губы, закрывает глаза и напрягается, но Минхен только, оторвавшись, целует его в щеку и дальше, возле уха, плавно спускаясь на шею. Донхек до конца не осознает, что происходит между ними двоими, но он тает, плавится, будто сгорая в огне, а Минхен совершенно бесстыдно гладит его под тканью пуловера и рубашки, по голому горячему животу и у кромки белья, выглядывающей из-под брюк. – Скажи, – вздыхает Минхен, останавливаясь и не отрывая собственных губ от донхекова виска. – У тебя было что-то? В том клубе. Донхек едва сдерживает нервный смешок и надевает маску хорошо знакомой и давно позабытой роковой игривости. – Я могу промолчать? – он пытается посмотреть Минхену в глаза, но тот не отвечает на взгляд, продолжая целовать еще холодные от уличного мороза пряди донхековых волос и рукой гладить его по дрожащим бедрам. – Можешь, – сдается Минхен и, напоследок влажно поцеловав Донхека за ухом, отрывается от него, делая шаг назад и не оставляя ни следа своих былых прикосновений. – Тогда я тоже промолчу. Донхек прикусывает губу. Он не жалеет, но. – Полагаю, мы квиты?

.

Ближе к вечеру Донхек решает принять ванну и тем самым целиком отстранить себя, сбежать от их с Минхеном напряженного молчания, смазанных тайных взглядов, сбитого дыхания не_в_унисон. Донхек набирает полную ванну воды, ароматной карамельной пены, ставит телефон в режим полета и ныряет в эту горячую приторную легкость практически с головой, укладывая обе руки вдоль бортиков и придерживаясь за них. Он чувствует приятное расслабление, ползущее по всему телу, и вновь задумывается о том, что канадские зимы несколько затянуты. Кто бы что ни говорил о стереотипах, но здесь Донхеку куда холоднее в зимние месяцы, чем было в Сеуле, однако – парадоксально – гораздо комфортнее и спокойнее. Быть может, все дело в том, что их дом в Монреале не омрачен для Донхека горестными призраками прошлого. Минхен заставляет его несколько переживать. Донхек нарочно не закрывается изнутри, раскатывая у себя внутри, как маленький пластилиновый шарик, надежду на то, что он захочет составить ему компанию – хотя бы словесно. Проходит, быть может, десять минут, и так и случается: Минхен вежливо стучится, заходит в своих прежних очках и с какой-то книжкой по бизнесу в руках. Он двигает ближе к ванне удобный мягкий стул, который находится здесь больше для декора и для того, чтобы складывать на него чистые полотенца, и садится возле Донхека, раскрывая книгу у себя на коленях. Какое-то время они молчат, минуты тянутся, точно та горячая свежая карамель, которой сладко пахнет вода, покрывающая донхековы плечи и шею, достающая до самого кадыка. Донхек откидывает голову на бортик, закрывает глаза, вздыхает умиротворенно. То, что все это время он продолжает ощущать присутствие Минхена рядом, успокаивает его, заставляя ни о чем не тревожиться. Донхек ловит себя на том, что действительно соскучился по этому чувству. В ванной комнате витает нежный полупрозрачный пар, оседает на стенах и кафеле пола, а пена щекочет Донхеку уши и нос, стоит ему нырнуть немного и намочить волосы. Минхен все это время ничего не говорит и даже не смотрит на него, продолжая сосредоточенно читать свою книгу. Донхеку не дает покоя их утренний поцелуй и факт того, что в итоге он ни к чему не привел. Это наталкивает на воспоминания о колко-щекотном рассвете его собственной юности. – Ты помнишь наш первый раз? – он не то чтобы решает раззадорить или найти повод поскандалить, – ему действительно интересно. Он смотрит на Минхена пристально, но тот даже не поднимает взгляда от книги. – Я не думаю, что такое возможно забыть, – безучастно отзывается он и, тихо кашлянув, перелистывает страницу. – Мало ли, – хмыкает Донхек, натирая мыльной пеной собственное плечо. – Ты занимался этим со столькими людьми, что я, вполне вероятно, мог затеряться в толпе. Минхен усмехается строкам в книжке, будто услышанное его искренне позабавило. – И именно поэтому ты сейчас здесь. Донхек на миг замирает, его пальцы – на полпути к созвездию мелких родинок у самой шеи – вздрагивают. Ему кажется, что он хочет улыбнуться, но он вовремя сдерживает эту улыбку, не позволяя Минхену думать, что он может поставить его в тупик так просто. Все происходит по аналогии с шахматами: самое главное – не выдавать своей стратегии, ходить кругами, путать, обводить вокруг пальца, выигрывать время. Донхек старается делать это все, но Минхен упорно не поддается его уловкам. Спустя еще несколько минут молчания он сдается первым: – Ты можешь уже идти. Я собираюсь ополоснуться. Вздохнув, Минхен закрывает книгу, но подниматься на ноги не спешит, а только снимает очки и пристально смотрит на Донхека. Приходится потереть пальцами глаза – смыть мыльную воду с ресниц, – но Донхек выдерживает чужой взгляд, не отворачиваясь. – Mon cher, – в конце концов поддразнивает он, используя французский, – оставишь меня? Поднимаясь со стула и забирая с собой книгу, Минхен собирается уйти, но у самой двери оборачивается. – Bien sûr.* У Донхека щекочет что-то под ребрами.