ванкувер

Закончив с душем, Донхек обвязывает полотенце вокруг бедер и выходит из ванной, распаренный и расслабленный. Ему кажется, что их с Минхеном прежний разговор окончен, что они поставили точку и больше к этой теме не вернутся, но когда Минхен оборачивается и смотрит на него, застывшего в дверном проеме спальни, Донхек ощутимо и явственно пугается его взгляда. – Что ты- Но он даже не успевает договорить, как Минхен решительным шагом сокращает расстояние между ними и, схватив его за локоть, притягивает к себе, целуя. Глубоко, решительно, не давая возможности отстраниться, даже чтобы сделать вдох. Донхек беспомощно цепляется за его плечи, царапает их, его ноги подкашиваются, и он едва ли не падает, но Минхен придерживает его, крепко обнимая, и практически дотаскивает до кровати. Там они продолжают целоваться, и Донхек не понимает, что вдруг произошло, не понимает, почему ему не дают даже спросить, что происходит прямо сейчас, а Минхен снимает с его бедер полотенце и отшвыривает в сторону, а самого Донхека, придерживая обеими руками чуть выше бедер, притягивает поближе, не обращая никакого внимания на то, как мнется и собирается в складки постельное белье под его еще влажной после душа спиной. Донхек не сдерживает тихого скулящего стона, когда Минхен разводит в стороны его ноги и усаживается между ними, абсолютно одетый – и это нечестно. Донхек чувствует себя распятым святым, чувствует, будто каждое его уязвимое место сейчас на всеобщем обозрении, подсвеченное, как артефакт. Он успел отвыкнуть от занятий любовью, а потому сейчас ему стыдно почти до слез, но в это же самое время – мнимый стыд заводит так, что не хочется останавливаться. Точнее, чтобы Минхен останавливался. В какой-то момент Донхеку позволяют приподняться, сделать глубокий вдох, оказаться на равных, нырнуть и вынырнуть, – и затем Минхен, не давая ему лечь обратно на кровать, вовлекает его в долгий влажный поцелуй, чем-то похожий на тот, которым они целовались одним летом после поездки на пляж. Донхека пробирает до самых косточек, он стонет в чужие губы и тем самым бессловесно просит никогда не прекращать целовать его так. Прекратить, впрочем, приходится самому, когда Донхек не без внутреннего и какого-то очень трепетного ликования (будто первый парень, первый поцелуй, первый секс) понимает, что одними лишь прикосновениями на этот раз ничего не закончится. – Стой, я… – отрывается он, жадно тянет приоткрытыми губами воздух, выпускает слова сквозь рваные выдохи. – Я не подготовлен. Минхен крепче обнимает его за поясницу, скользит по ней ладонями, переплетает собственные пальцы где-то у копчика, глядя на Донхека немного рассеянно и не давая ему возможности отстраниться. – Тогда подготовь себя, – предлагает он, тут же пряча лицо в донхековых ключицах и рассыпая по ним короткие влажные поцелуи. Донхек напрягается, дрожит, тщетно пытаясь расслабиться; он даже не думал, что сможет завестись настолько сильно. – Для меня. С этими словами он отпускает Донхека, решительно, давая ему возможность слезть с его бедер и опуститься рядом на кровать. Минхен ненадолго выходит из комнаты, оставляя Донхеку легкое дуновение холода от временного одиночества и колкий зуд нетерпения, копошится в ванной, возвращается со смазкой и презервативами, бросая их на соседнюю подушку, и залезает обратно к Донхеку, попутно стаскивая с себя футболку. Когда Донхек уже тянется за смазкой, Минхен на миг перехватывает его руку, заставляет посмотреть себе в глаза, касается пальцами подбородка, двигается ближе, целует. Как потрясающе он целует. Донхеку кажется, что у него кружится голова, что вся гравитация в комнате резко против него, и он падает, падает, падает, а Минхен обнимает его горячими ладонями за шею и целует глубже, у него сухие безвкусные губы и сладкая слюна, и у Донхека до боли сильно скручивает все внутри, как впервые, от мысли о том, чтобы вновь оказаться под ним. Какой-то своей частью Донхек знал, что они переспят сегодня, но это было очень подсознательно, скрытно, он утопил эту мысль как можно глубже и старался не позволять себе фантазировать зря. Но когда Минхен вдруг подошел к нему, фактически остановил посреди комнаты и коснулся своими крепкими руками, у Донхека все внутри будто бы вскипело и поднялось к самому горлу. Стало не хватать воздуха, критически, и сейчас, пока Донхек удобнее укладывается на кровати, разводя в стороны бедра так, чтобы Минхен мог наблюдать за каждой деталью, каждым его жестом, ему кажется, что он – самый грязный в мире, но ему так нравится быть желанным, что не хочется останавливаться никогда. Минхен в это время встает, двигает ближе к кровати кресло, в которое усаживается и закуривает, поставив пепельницу на широкий подлокотник. Свет в комнате приглушен, мягок, и чем более стыдно Донхеку становится быть таковым – беззащитным, обнаженным, раскрытым, – тем сильнее он заводится и жаждет того самого обжигающего тепла чужих прикосновений на собственной коже. Донхек не умеет играться, он для этого слишком нетерпелив, но сейчас, когда он разгорячен, когда дышит тяжело и то и дело облизывает пересохшие губы, а Минхен своим неотрывным взглядом следит за каждым его движением, периодически затягиваясь, ему кажется, что он готов пойти на уступки. Позабыть о себе ненадолго и доставить удовольствие кому-нибудь еще. Медленно проталкивая в себя обильно смазанные пальцы, Донхек закусывает нижнюю губу так сильно и больно, что это почти его отрезвляет. Он откидывает голову назад на подушку, прикрывает глаза и стонет, никого и ничего не стесняясь. Его бедра дрожат, он то сводит их вместе, позволяя худым коленкам столкнуться, то расслабляет, разводя в стороны, и сильнее выгибается в пояснице. Все это время он беспрерывно ощущает на себе минхенов взгляд, то, как он бесстыдно целует каждый участок обнаженной кожи, как поцелуями – обжигает, и Донхек не знает, сколько проходит времени, прежде чем он начинает умолять. – П-пожалуйста… – пальцы двигаются в нем свободно, липковатые от согревающей фруктовой смазки, и Донхек крупно дрожит, понимая, что он с минуты на минуту сойдет с ума, если Минхен его не коснется. Минхен не докуривает, встает, относит пепельницу с тлеющей сигаретой к столу и оставляет там, наливает себе воды в прежде пустующий стакан и медленно, размеренными глотками пьет. Донхек смотрит ему в обнаженную спину и давит где-то в глотке стон, упорно и настырно продолжая двигать в себе пальцами, хоть и становится очевидно, что этого слишком мало. Когда Минхен, закончив пить, оборачивается и неторопливым шагом приближается к нему, донхеково сердце пропускает удар. Он почти готов заскулить, такой мокрый от воды и от пота, брошенный наедине с собственным возбуждением, пылающий, абсолютно ничтожный, когда Минхен забирается на кровать и нависает над ним, пальцами убирая с его лба слипшиеся прядки волос, – осторожно, нежно, мягко. Он на секунду улыбается, а у Донхека нет сил разбираться, что это может значить, – он стонет снова, и стон этот больше похож на мычание сквозь плотно стиснутые губы. Потому что если Минхен издевается – значит, он будет мстить. Значит, он не выдаст того, как сильно ему хочется на самом деле. – Вот так, детка, – мягким одобрительным голосом хвалит Минхен и наклоняется ближе, чтобы поцеловать Донхека в уголок губ, пока его рука находит донхеково запястье где-то меж его бедер и перехватывает, наконец позволяя остановиться. – Теперь ты готов? Донхек только сдержанно, как может, кивает. Минхен неотрывно смотрит на его губы, пока заменяет донхековы пальцы собственными, сначала плавно оглаживает, затем вводит и двигает ими несколько раз. Он делает все нарочито медленно, не то чтобы растянуть удовольствие, не то – просто поиздеваться, хотя Донхек видит, что у него стоит, когда Минхен раздевается до конца и натягивает на член презерватив. Донхек вспоминает, как однажды, очень давно, он спрашивал, что между ними. Сейчас он понимает очевидное: между ними – настоящий пожар. Голова тонет в подушке, мягкой, влажной, горячей, Донхек сильнее разводит в стороны ноги, хотя кажется, что сильнее уже некуда, и поддается, когда Минхен обеими руками немного приподнимает его бедра, чтобы войти, буквально натягивая на себя. Донхек зажмуривается и облизывает пересохшие губы, держится изо всех сил и топит в себе стон, когда чувствует Минхена глубже, – он твердый и горячий, и все это так пошло, но вместе с тем – так прекрасно, что Донхек ощущает себя самой желанной героиней какого-нибудь элитарного эротического кино. И он солжет, если скажет, что совсем не скучал по таким долгим томным вечерам, бессонным ночам, чужим прикосновениям, которые с мягкости порой срываются на решительность, грубость, и это доводит Донхека до головокружения. Минхен перекладывает одну ладонь ему на шею, оглаживает кадык и сжимает крепче, не прекращая двигаться. Донхек ругается на французском, полушепотом, сквозь мокрые от слюны зацелованные губы, и он знает, как грязно звучит, как Минхен ненавидит это, как ему это нравится. Воздух становится жарче, донхековы бедра дрожат, а его ладони хаотично гуляют по постельному белью, порой крепко-крепко его сжимая. Донхеку немного больно, он отвык от занятий любовью, но Минхен дает ему столько времени, сколько нужно, и не спешит срываться на резкие движения. Все происходит медленно, пускай и решительно, и Донхек не знает, сколько минут истекает так, его мысленный таймер ломается, и ничего больше не существует в этой комнате, кроме той одной точки между чужими ключицами, в которую он безнадежно пялится все это время, периодически закатывая глаза от удовольствия. Когда боль почти сходит на нет, Донхек решает поиграться. – Я бы отсосал тебе, – покусывая губы и пальцы; он не то чтобы лукавит. – Утром. Если бы ты разрешил. Минхен хмыкает. – Тебе нужно разрешение? – Нет, но, – Донхек обрывается, делая резкий судорожный вдох, когда Минхен на миг выходит из него и входит снова, но уже под другим углом; он понимает, что незамеченным его вожделение не осталось, – меня это заводит. – А что еще? – Минхен берет его обеими руками за талию и подтягивает ближе к себе, тем самым срывая короткий звучный стон неожиданности с его губ. Издевается. – Все, – с тяжелым дрожащим выдохом сдается Донхек, обессиленным полушепотом, когда Минхен, предусмотрительно не оставив между ними практически ни сантиметра свободного расстояния, толкается глубоко и липкими от смазки пальцами сжимает горячее донхеково бедро. – Все, что ты делаешь. Они меняют позу, Донхек оказывается сверху, придерживается одной рукой за изголовье кровати и насаживается сам, пока Минхен гладит его под ребрами и неотрывно смотрит то на губы, то в глаза, даже если Донхек сейчас слишком увлечен другим, чтобы попытаться отыскать его взгляд своим. Он то пялится в стену перед собой, то зажмуривается, не сдерживая тянущихся, как патока, медленных осмысленных стонов. Минхен нарочно до последнего не касается его члена, но когда Донхек не выдерживает и решает помочь себе сам, – перехватывает его руку и сжимает так крепко, что с донхековых губ срывается короткий нетерпеливый вскрик. – Тогда позволь мне делать все, – запоздало отвечает Минхен и наконец ставит точку в этой пытке, большим пальцем оглаживая испачканную смазкой головку его члена. Донхек одобрительно стонет, это прикосновение очень нежное, почти эфемерное, но Минхен постепенно сжимает его крепче, и в какой-то момент Донхек будто прекращает чувствовать все свое тело, хочет рассыпаться на мириады мелких крупиц звездной пыли, упасть и прижаться разомкнутыми губами к чужому разгоряченному плечу. – Детка, ты как? И на пике всей этой нежности, когда ему кажется, что не может быть более плавно и затянуто, Донхек вновь закрывает глаза и почти плачет, потому что ему не хватает одного ничтожного рывка, момента, секунды, чтобы. – Хочу… – шепотом отвечает он и обрывается, потому что Минхен останавливает его, придерживает за бедра, помогая приподняться, и поднимается сам, пока их лица не оказываются на одном уровне. Донхек чувствует себя очень маленьким, очень слабым, комком мелких импульсивных взрывов под кожей, которому прямо сейчас не нужно ничего, кроме чужих прикосновений. Он готов плакать, стонать, умолять, пожалуйста, сделай это все со мной, сделай как раньше, чтобы я задыхался и еще полчаса после оргазма не мог унять дрожь в бедрах. Минхен кладет одну ладонь ему на щеку, стирая с нее одинокую слезу, и почти сразу Донхек чувствует его горячие губы на своих в мокром, пошлом, громком и глубоком поцелуе. Затем происходит вспышка: Минхен снова укладывает его на лопатки и, цепко сжав пальцами бедра, входит так быстро, что Донхек ничего не успевает понять – только вскрикнуть и почувствовать новые слезы на своих щеках, то, как они прокатываются по лицу, попадают в рот, остаются солью на липких от слюны губах. Он кое-как, из последних сил сжимает Минхена чуть выше бедер своими коленями, чувствует быстрые размашистые рывки, отточенное и скользкое движение его члена в себе, и не успевает протянуть ни один из собственных стонов, потому что каждый новый просто наслаивается поверх предыдущего, пока Донхек не срывает голос. Ему хватает, быть может, чуть больше минуты в таком темпе, чтобы кончить, вздрогнуть и сжаться, выгибаясь в спине, а Минхен делает еще несколько фрикций, влажной ладонью хватая Донхека за шею, и на самом пике выходит, снимая презерватив и наблюдая за тем, как его горячая сперма пачкает донхековы бедра и низ едва расслабившегося живота. Донхек поначалу не дает ему отстраниться, сжимая крепче своими дрожащими коленями, потому что собственное тело совершенно отказывается его слушаться. Ему кажется, что он по меньшей мере попал на другую планету или оказался в ином измерении, потому что время внезапно чувствуется иллюзорным, воздух – тяжелой массой из горячей карамели, постель под влажными от пота лопатками – огромным мягким облаком. Освобождаясь от мнимой ловушки, Минхен ненадолго уходит в ванную, а, когда возвращается, то ложится рядом с Донхеком и, вновь склонившись над его лицом, долго-долго целует в губы. Этот поцелуй постепенно отрезвляет Донхека, пускай и не до конца. – Что это было? – все еще пытаясь выровнять дыхание, спрашивает он и хаотично скользит взглядом по чужому лицу. – Это?.. – Минхен хмыкает, упираясь локтем в кровать справа от донхековой подушки и подпирая ладонью висок. – Мы занимались любовью. Тебе не понравилось? – Я просто, – Донхек облизывает губы, стараясь не реагировать на то, как все тело по-прежнему словно тает и очень неохотно его слушается, – давно не чувствовал чего-то... такого. – Я тоже, – признается Минхен, и в его взгляде Донхек находит что-то невероятно живое, пестрящее, вдохновленное. – И боялся, что никогда не смогу, – он вновь наклоняется ближе, задевая донхековы губы своими, прежде чем поцеловать: – Но ты есть. – Я есть, – дрожащим шепотом отвечает Донхек сквозь прерывистый поцелуй, которому они оба поддаются снова и снова, не в силах прекратить даже на мгновение. Донхек обнимает Минхена за шею, не дает отстраниться, выпутывает одну руку из замка сцепленных на чужом затылке пальцев и скользит ею ниже, вновь касаясь члена. – Я хочу… еще раз… Минхен улыбается, большим пальцем гладит его разомкнутые губы и пристально смотрит в глаза. Донхек не отводит взгляда: он знает, что это – игра, и ему ни в коем случае нельзя сломаться. Однако также он знает, чего Минхен ждет. Он ждет, когда Донхек попросит. И у него не остается выбора. – Пожалуйста, – произносит он слабо-слабо, почти полушепотом, – сделай так снова. Минхен оставляет на его губах короткий липкий поцелуй и соскальзывает на шею, к кадыку, где вся кожа изувечена засосами. У него самого – такая же, у Донхека было несколько минут, чтобы отыграться. Донхек зарывается пальцами в его волосы, пока Минхен постепенно опускается ниже, расцеловывает его ребра и живот, вместе с тем обхватывая ладонью член и растирая по горячей коже обильно сочащуюся смазку. Их прелюдия перетекает в интерлюдию и смыкается на бесконечности, в которой Донхеку ни на мгновение не надоедает ощущать чужие плавные, вдумчивые поцелуи по всему своему телу. Минхен делает все очень осмысленно, касается его там, где Донхеку нравится сильнее всего, порой поддразнивает его, заставляя скулить и канючить. Он берет Донхека снова, безустанно двигаясь меж его призывно разведенных ног, оглаживает большими пальцами его колени, ведет ладонями по внутренней стороне приподнятых бедер. Донхеку не надоедает, ему мало и нужно больше, хоть и прямо сейчас кажется, что ночь ничтожно коротка. Ему все еще хочется хоть каких-то объяснений, хочется узнать, что такого внезапно произошло, что Минхену полегчало и он сумел отбросить в сторону (пускай даже временно) собственные неуверенность и тревогу. Но также Донхек думает, что ради этого стоило терпеть столько времени, крепко обнимать его, плачущего в своих объятиях, и гладить ладонями по спине. Просто чтобы Минхен прямо сейчас целовал его так, словно кроме Донхека ему не нужно вообще ничего в мире; словно он хочет его до безумства, до точки невозврата, его и только его, до той степени, в которой он готов отказаться от всего в своей жизни. И он никогда не откажется от Донхека. Впервые Донхек видит и чувствует это с абсолютной кристальной ясностью.