ванкувер

Семье Джемина, если этих людей можно так назвать, обычно не особо интересно, где он пропадает целыми днями, когда его подолгу нет дома. Мать и ее новенький кавалер чаще всего заняты собственными делами, а именно – созданием той самой фальшивой иллюзии счастливой пары. Порой они, конечно, стараются делать вид, что на Джемина им не совсем плевать, но чаще обсуждение любых его проблем заканчивается вполне справедливым выводом, что он уже взрослый и справится со всем самостоятельно. Это правда, он взрослый, и справляться ему давно приходится самому. В университет Джемин не поступает, успешно завалив выпускные экзамены, и не то чтобы это кого-то удивляет, только в тот самый теплый и горящий оживленными городскими огнями вечер он едет к Ренджуну и втайне от всего мира плачет в его объятиях, позволяя себе это один-единственный раз. Ренджун гладит его по лопаткам, крепче прижимая к своему теплому свитеру, мягкий, внимательный заботливый Ренджун, – Джемин, наверное, его просто не заслужил. У него-то точно все будет хорошо, перспективы на поступление многообещающие, удивительно, как с его робостью и нерешительностью во всем, что касается коммуникации, он все еще страстно мечтает попасть куда-то там то ли на бизнес, то ли на менеджмент, длинное и умное название специальности Джемин не запоминает, да оно и не так важно. Важнее то, что у Ренджуна все получается, он юный и амбициозный студент, далеко не последний в рейтинге успеваемости за семестр, и его успешность только растет – будто бы с каждым днем. Джемин понимает, что ему нужно взять себя в руки и не отставать, что у него тоже есть эта холмистая тропа, на которую необходимо взойти и преодолеть до самой финишной отметки, но он продолжает бесконечно топтаться у подножия, просто потому что не уверен, что это – именно то, чего он хочет. В их обществе к молодым людям, не получающим высшее образование (особенно по собственной воле) порой относятся слишком предвзято, но искренне поддерживают и восхищаются теми, кто изо всех сил карабкается на самую вершину. Джемин не то чтобы относится к этой категории, он по-прежнему стоит, застыв, на перепутье, и не знает, какую из дорог выбрать. Ренджун ничуть не помогает ему, хотя, казалось бы, должен (если в отношениях вообще бывают должники), но больше он ранит Джемина тем, что будто бы стесняется его, и чем дальше – тем это становится заметнее. Джемин пробует разговаривать с ним не раз и не два, но Ренджун привычно скукоживается и уходит от четкого ответа, что парадоксально для него – он, хоть внешне и робок, та самая веточка, внутри на самом деле таит силы куда больше, чем есть во всех людях, которых Джемин когда-либо встречал. Больше было (и есть?), разве что, в Донхеке, но он – исключительный вариант, другая история, совершенно иное ответвление джеминовой жизни. И любовь к нему тоже другая. Не требующая, бескорыстная, почти что платоническая. К Ренджуну – жадная. И Джемин не может ничего с этим поделать, но разве же он просит сверхъестественных вещей? Он еще не знает, что их мирные совместные ночи сочтены: они лежат в кровати, дверь закрыта изнутри (замок на личной комнате, который Джемин в силу обстоятельств всегда считал удивительным изобретением, сейчас ему хочется лишь сломать, ударить ногой с разбегу, да посильнее, чтобы им не пришлось ни от кого прятаться), внутри тихо, воздух свежий, форточка после проветривания закрыта, но стекла еще холодные; Ренджун гладит Джемина по волосам, и удивительно – это ничуть не заставляет того чувствовать себя маленьким. – Когда ты им расскажешь?.. – привычка шептаться, ненавистная до чесотки, будто они играют в прятки. – Когда придет время, – шепот чуть выше джеминовой макушки. – Ты так всегда отвечаешь, – Джемин чувствует, что вот-вот – и он начнет закипать, но ему отнюдь этого не хочется. – Может, мы это время уже пропустили? – Мама сейчас не в лучшем состоянии, – объясняет Ренджун. – Только недавно была годовщина смерти отца. Она еще слаба, это может ударить по ней. Джемин не выдерживает и выбирается из-под чужого (кошмарно нежного, бархатистого и такого, на самом деле, приятного) прикосновения, выпрямляясь и садясь на кровати. – Что может ударить? – он пристально смотрит в чужие глаза – карие, но при определенном свете порой казавшиеся ему лазуритовыми; возможно, это была лишь игра воображения. – Правда о тебе? О том, кто ты на самом деле? Ты ведь не совершил преступление, веточка. – Ей может показаться, что да, – слабо отрицает Ренджун, – я слишком долго скрывал. – Поэтому предпочитаешь скрывать и дальше? – Джемин тяжело вздыхает и, подумав несколько секунд, тянется вперед и берется за чужую теплую ладонь. – Ты можешь пойти и сказать ей, сказать как есть, хоть прямо сейчас. Я буду рядом с тобой, в этом ничего такого нет. Неожиданно для них двоих Ренджун неодобрительно хмурится в ответ и высвобождает руку. – Почему ты заставляешь меня? – в его глазах проскальзывает – и, ох, как Джемин привык к нему и как он все равно каждый раз оказывается к нему не готов – разочарование. – Будто ты не знаешь, что мной и так помыкали всю мою жизнь, приказывали делать то, чего хотелось другим, и в конечном счете я стал забывать, чего хотелось мне. Чем ты лучше их? Его губы дрожат, будто он вот-вот расплачется, но Джемин помнит, как однажды он пообещал (больше самому себе), что больше никогда не будет плакать. Вместо этого Ренджун только молча качает головой и, подорвавшись с постели, вылетает из комнаты. Замок на двери, отчего-то заедающий всякий раз, встречаясь с прикосновением джеминовых пальцев, ему поддается легко и незаметно. Уже вслед шлейфу чужого запаха кремового мыла и мятной зубной пасты, Джемин тихо произносит: – Я просто хочу, чтобы ты был свободным. В какой-то мере он ощущает разочарование – тоже.

.

– Ты подумал? – застает Донхека врасплох чужой вопрос, пока он готовит завтрак. – О чем? – подсознательно он понимает, о чем. – О переезде, – Минхен, ненадолго застыв в дверном проеме, проходит в кухню и садится за стол; его спина привычно прямая, плечи расправлены, – так и не скажешь, что этого человека гложет огромное количество прожитых в скорби лет. – Я могу начать искать дом. Донхек вздыхает, вытирая ладони от воды бумажным полотенцем, и оборачивается. Он собирается что-то сказать, возразить, разжечь между ними пламя новой дискуссии, но Минхен решает перемотать эту часть и в момент, когда их взгляды пересекаются, выпаливает: – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Он не лукавит. – Я знаю, – спокойно отвечает Донхек. Разрывая зрительный контакт, Минхен опускает взгляд и какое-то время задумчиво глядит на собственные колени, будто пытаясь отыскать что-то на мягкой ткани своих домашних брюк. В конце концов тяжело вздохнув, он говорит: – Я чувствую, будто каждая часть моего тела говорит мне memento mori, Донхек. Донхек не сдерживается и закатывает глаза. – Нет, ты просто драматизируешь, – подытоживает он и подходит ближе к столу, чтобы сесть напротив. – Из-за того, что у меня в кои-то веки появилась своя жизнь вне стен нашего дома, твое необъятное эго страдает, и ты всяческими методами пытаешься давить на жалость, чтобы я никуда от тебя не делся. Но я игнорирую это, потому что мне тебя ни капли не жаль. У тебя все в порядке, ты просто не знаешь, что с этим делать. Минхен несколько секунд блуждает взглядом по его лицу, и впервые Донхек не может сказать точно – его хотят поцеловать или ударить. Наверное, все одновременно, а потому Минхен в своей излюбленной привычке не делает ничего из желаемого и просто пожимает плечами. – Ты прав, – легко сдается он. – Я не могу тебя отпустить, что у меня останется тогда? Донхек не сдерживает усмешки. – Твое многомиллионное состояние, успешная компания, собственный дом, обеспеченное будущее на долгие годы вперед, мне продолжать?.. – он легонько качает головой. – Вот в этом твоя проблема, Минхен. Ты ни на секунду не задумываешься о том, что останется у меня. – Если ты думаешь, что я помогу тебе, то ты ошибаешься, – отрезает Минхен, едва он успевает договорить. Донхек от неожиданности вздрагивает и хмурится, глядя ему в глаза, пытаясь найти в них неопровержимое доказательство того, что только что было произнесено. Скорее всего, Минхен сказал это в сердцах – в качестве словесной защиты, но это не отменяет того, как внезапно и сильно его признание ударило по Донхеку. – Я справлюсь и без тебя, – цедит он практически шепотом и поднимается на ноги, на несколько секунд застывая на месте. – Можешь не сомневаться. И выходит прочь из кухни, оставляя на плите наполовину сырой завтрак на двоих.

.

Отвратнее становится лишь от мысли, что все, абсолютно все в этом доме – минхенова заслуга. Каждая пылинка здесь принадлежит ему, и Донхек – в какой-то мере – пылинка тоже, ведь на что он способен без Минхена, его опеки, его денег? Когда он окончит университет и будет обязан вернуться в Сеул, то фактически окажется ни с чем. От его образования не будет никакого толку, если он не сможет найти стажировку, а затем и работу в Канаде, если Минхен ему не поможет; он останется без крыши над головой, если Минхен ему не поможет; он будет вынужден работать на полставки в какой-то тухлой забегаловке и молиться дожить до завтрашнего утра, если Минхен ему не поможет. Все вокруг зависит от него, от его выбора, его решений, его чертовой любви к Донхеку, которая в конце концов стала ядом, отравляющим каждый донхеков шаг так долго, что он перестал это замечать. Донхек не хочет никуда уходить от Минхена, не хочет расставаться с ним, не хочет прощаться. Он понимает, что отчасти сам виноват в своей неприспособленности к самостоятельной жизни, он слишком пригрелся и обустроился за все те годы, что провел в достатке и комфорте. И действительно, если он все-таки решится в ближайшее время начинать что-то собственное, переезжать, строить карьеру, – он бы хотел, чтобы Минхен был рядом, чтобы помогал ему, хотя бы на первых порах. Но Минхен куда слабее этого, он, на самом деле, кошмарно слаб. Он просто не позволит себе позволить Донхеку уйти. Поэтому он и говорит, отрезает, отрывает с особой жестокостью, что не поддержит его. Даже если он лжет, Донхек должен быть готов ко всему.

.

Вечером Донхек принимает ванну, по привычке не закрывая за собой двери (а от кого здесь прятаться?), а у Минхена вдруг случается первый настоящий прилив страха. За себя, за Донхека, за все, что будет (или нет) с ними дальше. Он меряет шагами комнату, курит, не в силах успокоиться, беспардонно врывается в ванную и чистит зубы, а потом долго смотрит на себя в зеркальном отражении, спиной чувствуя пристальный донхеков взгляд. – Все в порядке? – раздается чужой немного взволнованный (странно, Донхеку ведь должно быть плевать) голос. Нет, кричит все у Минхена внутри, но виду он не подает. Происходит все и сразу: его ностальгия по прошлому, далекому прошлому, тому, что было еще до Донхека, по-прежнему не иссякла до конца, она отзывается крохотной, но очень глубокой раной, до которой так просто не добраться; и Минхену по-прежнему болит этот город, болят его серо-бежевые улицы, яркое солнце, улыбки и французский из уст случайных прохожих. И Минхену болит даже Донхек, потому что в какой-то не совсем очерченный момент и он ассоциируется с Монреалем больше, чем с любым из мест, в которых они были вместе. Пальцами откинув со лба черные волосы, влажные на концах от воды, Минхен выпрямляется и шумно выдыхает, прежде чем, как можно увереннее натянув на лицо маску безразличия, обернуться и подойти к Донхеку. Он присаживается на бортик ванны, пробует кончиками пальцев воду; донхеков взгляд оглаживает его руку от плеча до запястья, а сам он молчит, но видно, что его что-то тревожит. Вода пенная, мутная, и донхекова тела практически не видно, но Минхену это и не нужно, – он помнит каждый его участок, каждый шрам, каждую родинку с пугающей точностью. Наизусть – как из уст своих Минхен готов выталкивать бесконечные признания в любви всему, с чем Донхек хоть как-либо косвенно связан, до тех пор, пока он этим признаниям не поверит. Его пугает тот факт, что он успел стать столь ранимым и меланхоличным и упустил конкретный момент, в который это произошло. Он боится того, что уже не способен быть для Донхека авторитетом, опорой, человеком, с которого можно взять пример, на которого можно было бы положиться. И не то чтобы Минхен так уверен, что он – идеальный образец для подражания, он, честно говоря, совершенно так не считает, но они с Донхеком всегда были друг у друга, а у Донхека долгое время вообще не было никого, кроме. И здесь Минхен самого себя обжигает. Потому что так нельзя. Нельзя думать, что Донхек вечно будет принадлежать ему, как кто-то, у кого недостаточно сил, чтобы самостоятельно подняться на ноги и идти, будто в тот самый день, когда он принимал ванну, избитый, и позвал Минхена на помощь. Сейчас они в иных обстоятельствах, хоть и в похожей атмосфере, только помощь требуется уже Минхену. Он сидит на бортике ванны еще несколько минут, не произнося ни слова, а затем, вздохнув, поднимается на ноги, чтобы уйти, но в последний момент Донхек его окликает, заставляя обернуться. Он не говорит больше ничего, но на губах его застывает тень лукавой улыбки, а в момент, когда их взгляды встречаются, он снова становится серьезным, смотрит неотрывно и просто ждет, наверняка мысленно пытаясь просчитать минхеновы следующие действия. Что у него на уме? Минхен заспанный, уставший даже не от работы, в помятом растянутом пуловере на голое тело, с запутанными волосами и абсолютно отсутствующим взглядом, – он не настроен ни на серьезные разговоры, ни на настоящие войны. Но он не уходит, потому что знает, что если уйдет, – Донхек в каком-то смысле разочаруется в нем. И он сам разочаруется в себе. Минхен вновь подходит к ванне, немного опасливо присаживаясь на то самое место, но уже самую малость ближе к Донхеку, и заносит одну ладонь над почти растворившейся до конца мыльной пеной, чтобы в следующее мгновение медленно коснуться чужих колен, выглядывающих над дрожащей поверхностью воды. Минхен сначала плавно проходится по острым косточкам кончиками пальцев, будто играя на фортепиано, а затем оглаживает каждую по очереди всей ладонью целиком, плавно ныряя между ними, позволяя почти остывшей воде накатывать на его запястье и предплечье, мочить растянутый рукав. Донхек удивительно легко поддается, расслабляя бедра и немного разводя ноги в стороны, вздрагивает и закусывает губу, когда Минхен касается его члена под водой, и над водой они устанавливают неразрывный зрительный контакт, который (наверное) совершенно ничего не значит. Минхен безмолвно принимает правила этой игры, особенно когда чувствует, что Донхек возбужден. Донхек расслабляется и опускается ниже в воду, откидывая голову на бортик и прикрывая глаза, – Минхену остается довольствоваться видом его обнаженных шеи и ключиц, продолжая плавные движения ладонью. Донхек заключает его руку в ловушку из стиснутых бедер, не позволяя отстраниться ни на секунду, и Минхен принимает это тоже, будто сквозь непроглядный туман пара, хотя весь пар в ванной комнате уже давно рассеялся. Ему кажется, что еще немного – и он доведет Донхека до пика, до исступления, и ему не хотелось бы закончить все так быстро, но ему просто не оставляют выбора. Поначалу он думает так, но в какой-то момент чужие бедра вдруг расслабляются, а Донхек, немного выпрямившись, перехватывает его руку дрожащей своей и заставляет остановиться. Он расслаблен, расслаблен до той отметки, когда почти не остается сил, и видно, что он собирает в себе последние крупицы воли, чтобы заставить Минхена прекратить. Он тяжело и влажно смотрит исподлобья, дышит шумно сквозь приоткрытые губы, безмолвно просит, и Минхен уже предвкушает, что все закончится так, как и обычно, когда что-то подобное происходит, – он на руках донесет Донхека до спальни и возьмет уже на кровати, ведь так привычнее и удобнее. Но вместо этого Донхек, движением плавным и осторожным отведя его мокрую руку от себя, упирается ладонями в бортик и встает, очевидно, решая закончить с приемом ванны. Он спокойно, даже не отвечая на минхенов озадаченный взгляд, становится босыми ногами на маленький коврик, тянется к полотенцу, вытирает волосы, оборачивает махровую ткань вокруг бедер и уже в следующее мгновение выходит из ванной так, будто ничего не произошло. Быть может, Минхену произошедшее и правда привиделось – сквозь все тот же туман пара, который, все-таки, каким-то чудом не рассеялся до конца. Но нет, это все было по-настоящему, он ласкал Донхека, и тот не просто позволял ему, а не давал отвести ладонь ни на мгновение. Значит, он по-прежнему возбужден, значит, каждая клеточка его тела накалена до предела, значит, значит, значит, – это просто игра, что-то вроде их привычных шахмат, и он ожидает, каким же будет следующий минхенов ход. Минхен просто не имеет права потерпеть поражение в этой партии, а потому, в последний раз проведя сухой ладонью по волосам и откинув их со лба, он тяжело вздыхает и встает, направляясь в сторону спальни, чтобы застать там Донхека абсолютно обнаженным, небрежно бросившим полотенце на кресло, находящимся в поисках чистой одежды для сна на полках их бельевого шкафа. О чем он вообще думает? Минхен не имеет права подходить к нему, если ему того не хочется, но он не знает, как об этом спросить. Донхек же либо слишком старательно делает вид, что ему плевать, продолжится ночь или нет, или же он действительно оказался вполне удовлетворенным тем, что произошло в ванной, и сейчас желает только как можно скорее переодеться и уснуть. В любом случае, Минхен замирает посреди спальни, у самого письменного стола, держась за него одной рукой, будто в поисках опоры, а Донхек под его пристальным взглядом в какой-то момент прекращает поиски и, мысленно что-то для самого себя решив, попросту забирается под одеяло обнаженным. Минхена это обескураживает, но он не произносит ни слова, а Донхек, теперь уже глядя ему прямо в глаза, немного приподнимается и садится, опираясь спиной на изголовье. С него сейчас впору писать картины, – до того потрясающе он выглядит, разгоряченный, взъерошенный, с влажными волосами и неприкрытым азартом желания в глазах. Он заводит Минхена до невозможности устоять на месте, до дрожащих, как у зашуганного мальчугана, коленок. Он говорит: – Разденься, – и Минхен слушается, будто они абсолютно точно поменялись ролями. Он стаскивает пуловер через голову, оставаясь в одних пижамных брюках, сползающих с худых костлявых бедер, и покорно дожидается, что Донхек скажет в следующий момент. – Иди сюда. Мне холодно. Минхен приходит вовсе не потому что ему холодно. Стянув с ног брюки, он забирается в постель, нависает над Донхеком, смотрит в глаза, их губы опьяняюще близко, и Донхек почти задевает минхеновы своей хитрой улыбкой, когда шепчет: – Ну же, – и высвобождает одну ногу из скомканного одеяла, нарочно касаясь голым коленом чужого члена, издеваясь, играя. Минхен, пускай у него и гораздо меньше сил, давно нет этого пост-подросткового шторма, принимает чужие правила и поддается, уверенно вжимая Донхека в подушку и сразу же целуя, глубоко и резко, не давая даже глотнуть воздуха. – Вот так, – оторвавшись, Донхек будто пытается командовать им, направлять все движения его рук, губ, мыслей. Минхен знает, что должен остановить его. Приструнить, как когда-то. Неужели теперь они будут так играться? И Донхек, который прежде во время каждого их секса шептал лишь беспорядочные признания в любви, сейчас ругается – даже такие отвратные слова звучат удивительно нежно на французском – и словно пытается сдержать самого себя, не выдать того, насколько он зависим от всего, что происходит. От всего, что с ним делают. Минхен целует его за ухом и ведет по шее, пока свободной рукой проскальзывает ниже по его чувствительному, напряженному телу и вновь касается по-прежнему твердого члена. Донхек вздрагивает, на секунду даже пытается отстраниться от этого прикосновения, и Минхен вдруг находит это невероятно забавным. То, как Донхек пытается делать вид, будто ему плевать. – Ты сказал утром, – шепотом вспоминает Минхен, почти задевая губами кожу чуть ниже донхекова уха, – что справишься без меня, – Донхек в ответ на это нащупывает его руку и окольцовывает запястье, до боли сильно сжимая. – Я тебе верю. С этими словами Минхен, в последний раз проведя губами по чужой шее, поднимается и садится меж чужих разведенных ног. Донхек закрывает глаза – нарочно, чтобы не отвечать на чужой прожигающий взгляд, – и обнимает Минхена горячими бедрами. Дрожит. Он, не получивший вовремя свой оргазм, сейчас томится и практически сходит с ума, слишком гордый, чтобы попросить. Минхен находит это достойным восхищения, он улыбается, глядя на то, как Донхек сдерживает себя, как облизывает и кусает губы, как блестит его влажный от пота лоб. Ни слова, ни слова не будет произнесено. Это потрясающе. Минхен вновь наклоняется к его бедрам, почти ложится, чтобы было удобно целовать мягкую уязвимую кожу на внутренней стороне, – Донхек от таких поцелуев вздрагивает до самых кончиков пальцев, прекрасно осведомленный, что слишком легко выставляет все свои чувствительные точки напоказ. Минхен продолжает целовать, немного прикусывать, играть по чужим правилам в опасной близости от чужого члена, но не делает ничего, чтобы Донхеку помочь, потому что ждет, когда он сам попросит. Или же – встанет и уйдет прочь, но Минхен старается об этом не думать. – Ты самый красивый, – шепчет, вместе с поцелуем впечатывая в чужое бедро эти слова, которые Донхек так ненавидит, от которых он так зависим. – Почему ты не разрешишь мне сделать с тобой то, что я хочу? Тихое как невесомый порыв ветра «Заткнись» срывается с чужих приоткрытых губ, и Минхен понимает, что играют они уже по-взрослому. Донхек ерзает на постели, пытается стиснуть бедра, но Минхен останавливает его ногу, ладонью оглаживая колено, и оставляет еще один поцелуй чуть ниже. Ему всегда казалось, что он может терпеть долго, достаточно долго для того, чтобы Донхек успел сдаться, но сейчас даже его нервы на исходе, потому что тот Донхек, который так трепетно и почти невинно поддавался ему в ванной, и нынешний непослушный, капризный подросток, – два совершенно разных человека. И Минхен ждет, когда ему ответит хотя бы один из них. Кожа на чужих бедрах пахнет слишком хорошо, чтобы можно было отстраниться, Донхек весь пахнет потрясающе, он бархатистый, нежный, чувственный, вздрагивающий от каждого касания, он настоящее сокровище, – впервые за всю свою жизнь Минхен осознанно ощущает себя эгоистом, потому что не хочет его ни с кем делить. Мысль о том, что вот так Донхека может касаться кто-то еще, не расстраивает, не злит, не разочаровывает, – она просто вгоняет в тупик. – Минхен? – наконец раздается тихий, дрожащий голос над его головой, и Минхен мгновенно отрывается от чужих бедер, устремляя выжидающий взгляд на донхеково лицо. – Зачем? Минхен понимает, о чем он, без дополнительных объяснений. – Чтобы ты попросил, милый, – отвечает он и поднимается выше, упираясь локтем в кровать слева от чужой головы и пристально глядя Донхеку в глаза. – Я не могу просто делать все, что мне заблагорассудится. – Но ты это и делаешь, – цедит Донхек, тяжело дыша. – Никогда не думал, что ты на самом деле такой. – Какой? Донхек оставляет его без ответа и вкладывает последние остатки собственных сил, чтобы упереться влажными ладонями в его плечи и слабым порывом оттолкнуть от себя. Минхен поддается, ведь однажды он поклялся (самому себе, а это уже что-то) никогда и ничего не делать против донхековой воли. Поэтому он и ждет, когда Донхек попросит его сам, но Донхек вместо этого, дрожа и едва ли не падая (аристократичный жест ладонью – «Не нужно подавать мне руку») встает с кровати и, смахнув успевшие собраться в уголках глаз слезы, выходит из комнаты. Через несколько секунд в ванной включается вода, напор то усиливается, то слабеет, будто Донхек отчаянно пытается его отрегулировать, как обычно, но у него ничего не выходит. Минхен просто садится в кровати и принимается ждать. Хочет закурить, но не хочет делать это в постели. Еще через минуту Донхек ругается – уже на корейском. Потом доносится плач. Потом он заглушается шумом воды. Страшная битва там происходит. От силы пять минут – и все стихает. Заканчивается. Минхен затаивает дыхание, чтобы оно не мешало ему прислушиваться к донхековым шагам из коридора. Он выходит из ванной – щелкает выключатель – и медленно, будто из последних сил плетется в сторону комнаты. Останавливается, уже почти дойдя. А затем, вновь обронив под ноги ругательство, врывается внутрь и практически подлетает к кровати, забираясь Минхену на бедра и сразу же впиваясь в его губы влажным, болезненным, почти жестоким поцелуем. – Я даже кончить без тебя не могу, – шипит он, оторвавшись, и нарочно трется ягодицами о чужой давно твердый член. – Сделай это. Я хочу. И он насаживается сам, без предупреждения, не давая Минхену ни единой возможности перенять инициативу. Минхен сначала вздрагивает, испугавшись, но успокаивается, когда чувствует, что Донхек обильно смазан, более того, он кошмарно горячий, – очевидно, в ванной он пытался удовлетворить себя сам, как можно быстрее, чтобы невесть кому что-то доказать, но в конечном счете у него ничего не вышло. У Минхена не хватает ни сил, ни концентрации, чтобы задумываться о мотивах чужих поступков, – он только придерживает Донхека за бедра, крепко впиваясь в кожу пальцами, и помогает ему двигаться, то ускоряясь, то замедляясь, то и вовсе замирая, пытаясь насытиться, закрывая глаза и искусывая губы почти в мясо. Донхек забрасывает руки Минхену на плечи, подбирается ладонями к его шее, будто хочет задушить, и, наверное, Минхен в подобной ситуации даже не нашел бы в себе сил сопротивляться. Но он вспоминает об еще одном козыре против Донхека – с его бедер он перемещает руки на поясницу, скользит пальцами вдоль позвоночника, поднимается выше и опускается вновь, точно так же как Донхек поднимается и опускается на его члене снова и снова. Минхен знает, что Донхека особенно пробирает от прикосновений к спине, и пользуется этим, пока ему предоставляют возможность. Он знает, что не выдержит слишком долго, Донхек слишком потрясающий такой, разгневанный, уязвимый, непокорный; он пальцами оставляет на минхеновых шее и плечах такие следы, которые к утру наверняка станут гематомами, и даже не обращает на это внимания. А Минхен только хочет сказать, что от Донхека он готов принять любую боль из возможных, лишь бы он никуда не уходил. – Я тебя ненавижу, – Минхен знает, что Донхек шепчет это в сердцах, шепчет сквозь стиснутые зубы, когда обессилено упирается лбом ему в плечо, а потому эти слова не задевают его так, как могли бы в иных обстоятельствах. – Я знаю, – спокойным шепотом отвечает он и, собрав в себе остатки сил, берет Донхека за талию, чтобы осторожно перевернуть его на спину и уложить обратно на кровать. Донхек поддается легко – ему не остается ничего другого – и сквозь затуманенный взгляд неотрывно смотрит Минхену в глаза, пока он забрасывает чужие ноги себе на плечи и медленно входит снова, убеждаясь, что Донхеку не дискомфортно и не больно. – Почему ты делаешь это? – шепчет Донхек. Его голос и губы дрожат. – Я для тебя – способ все забыть? – О чем ты говоришь, – шепотом выдыхает Минхен и качает головой, тут же толкаясь глубже в него. – Ты никогда не спрашивал, как я себя чувствую, – не успокаивается Донхек. – Я спрашивал, – отрицает Минхен, – ты просто не хотел меня слышать. – Думаешь, я не смогу уйти от тебя? – чужой пронзительный голос вдруг превращается в слабый, робкий шепот. – Надеешься, что я не решусь? Минхен устало вздыхает. У него кружится голова. Наполовину – от желания поскорее закончить, и наполовину – от желания просто уснуть и ни о чем не думать. Донхек не позволяет ему ничего из этого – он хватается за его руки на своих бедрах, царапает их ногтями, будто нарочно, чтобы сделать больнее, но он все еще не осознал главную истину. Минхену уже ничего больнее не будет. – Я надеюсь, что ты не захочешь, – наконец отвечает Минхен и, сжав в ладони чужой член, несколькими движениями доводит Донхека до оргазма, от которого он сильно сжимается и начинает плакать уже по-настоящему. Минхен не заканчивает, выходит из него, заботливо укрывает одеялом чужие бедра и встает с кровати, уходя в ванную, где помогает себе сам, – ему не привыкать. Когда пелена перед глазами и в голове рассеивается, он ощущает острую потребность напиться чистого виски до беспамятства, но вместо этого берет сигареты и, одевшись, выходит на террасу. Район тихий, неудивительно для такого времени суток безлюдный, – все разбрелись по клубам, барам и всяческим подпольям. У Минхена все еще мокрые волосы, он быстрее мерзнет, но упорно не возвращается в дом, пока от нервов не выкуривает полпачки. Он не знает, что ему делать. Перед ним – чистое-чистое звездное небо над соседскими бежевыми коттеджами, в его постели – любовь всей его жизни. Впервые Минхен не представляет, как они с Донхеком будут смотреть друг на друга утром. Тлеет сигарета, поднимается сильный ветер, который заставляет Минхена наспех докурить и вернуться в дом. Он выпивает воды и, попутно раздеваясь, возвращается в спальню. На несколько секунд он просто замирает в дверном проеме, наблюдая за тем, как мирно Донхек спит, совершенно измотанный. В то же время Минхен понимает, что у него самого сегодня уснуть вряд ли получится, каким бы уставшим он себя ни чувствовал. Почистив зубы, он возвращается в комнату и садится за письменный стол, решая немного поработать. Странное время – самый разгар ночи, почему бы не выспаться, особенно когда место на кровати рядом с Донхеком так привлекательно пустует. Но Минхену нужно замучить себя до конца. Довести до истощения, до неспособности даже думать, до состояния, в котором он просто потеряет сознание от усталости и проспит всю ближайшую неделю. Минхен берется за рабочую почту, даже не удосужившись сделать себе кофе, – обычно этим занимается Донхек, но сейчас он лишь периодически ерзает в кровати, переворачиваясь то на бок, то на спину, и Минхен порой отрывается от экрана ноутбука, чтобы просто посмотреть на него и – зачем-то – запомнить. И в этот самый момент он четко понимает, что то, что произошло между ними сегодня, было ничем иным, как простой донхековой местью. Только неясно, кому из них двоих она предназначалась в итоге.