ванкувер

– А вот я все же не понимаю, – Сончан медленно отводит сигарету от губ и хмуро всматривается в распечатанный на одном из белоснежных листов бумаги текст – изучает он, скорее, пустое пространство между строчками, сквозняк, выкручивающий поясницу, будто мокрое белье над травой, это блаженное и проклятое ничто, которое обычно остается, когда забирают слова, – почему концепт «возвращения домой» настолько романтизирован и возвышен? Могу поспорить, каждый третий человек на этой планете и близко не представляет, что такое дом на самом деле. Мы все почему-то думаем, что это обязательно должно быть место, где мы родились и выросли, где родились и выросли наши предки. А если я не хочу возвращаться туда? Если я хочу продвинуться дальше и сделать своим домом какое-нибудь другое место? Прервать эту невероятно нудную цепь традиций своего поколения? – Так бы и сказал, что хочешь жить на заправке, – со смешком вырывается у Джемина, который тут же получает от сидящего рядом Ренджуна слабый, но многозначительный подзатыльник, и недовольно фыркает. – Что в этом такого? – Ну почему сразу на заправке? – Сончан, сидящий в удобном кресле напротив (обычно это место Джемина, и он уже который час не может отогнать от себя это ревностное ощущение при одном лишь взгляде на мягкую бархатную обивку), отнюдь не обижается на его слова, а только пожимает плечами. – Я о том, как, должно быть, прекрасно много путешествовать. Не стопориться на месте. Люди слишком переоценивают неизменность и статику, не находите? С этим вопросом он наконец отрывается от чтения первого сырого сценария пьесы, которую они с Ренджуном собираются ставить в университетском драмкружке, и окидывает всех присутствующих своим фирменным взглядом сквозь тонкие стекла очков. Джемин, пускай и знает Сончана лишь несколько вечеров, успел выучить этот взгляд беспрекословно – он аристократически светлый, как и практически все в вытянутой статной фигуре этого молодого, но не по годам мудрого паренька; светлый, как его ладони в серебряных кольцах, как манжеты его рубашки, как кожа его лица, идеально ровная и практически фарфоровая. Когда Джемин увидел Сончана впервые, ему захотелось уколоть его швейной иглой, – посмотреть, есть ли в этом всем жемчужном теле хоть капелька крови. Возвращаясь к взгляду – он осознанный, ждущий, но не нагнетающий, это – взгляд, которому страстно хочется что-нибудь отдать. Но Джемину отдавать нечего – в нем нет и ничтожной крупицы от мира, который существует в ком-то вроде Сончана. Ему далеко до его мудрости, начитанности, невероятной широты кругозора, – он даже не пытается это исправить. И в итоге все заканчивается тем, что и Джемин, и Ренджун, позвавший Сончана себе помочь, – оба сидят будто бы у его ног и смотрят на него почти молитвенно. – Не находите? – повторяет свой вопрос Сончан, и так Джемин с Ренджуном понимают, что он был не риторическим. Последний слишком шумно выдыхает, принимаясь картинно копошиться в бумагах на журнальном столе (это все – по-прежнему наброски сценария, перемешанные в одну неразборчивую кучу страницы; перемешаны они, тем не менее, так, что даже если взять и сопоставить два абсолютно случайных листа из начала и конца сюжета, история в итоге все равно получится сносная и даже относительно логичная), а затем и вовсе подрывается на ноги, начиная невесть зачем настежь распахивать во всей гостиной окна. Джемин ежится от порыва ветра. Сончан даже не вздрагивает, а ожидающий ответа взгляд ни на мгновение не гаснет в его глазах. – Вы здесь так надымили, ужас, – меняет тему Ренджун, мотивируя свои рваные хаотичные действия. – А если мама или сестра спустятся выпить воды? Не хочу, чтобы они этим дышали. Сончан – чертово его аристократическое воспитание – довольно часто воспринимает слова не так, как они звучат на самом деле, а потому то, что говорит сейчас Ренджун, расценивает как очень явный намек на то, что ему уже пора идти. Джемин вызывается проводить его до автобусной остановки, и по безлюдному тротуару они плетутся тихо, как призраки, пока Джемин первый не нарушает молчание: – Знаешь, а у меня есть друг, который все время путешествует, – вызывает в сончановых глазах короткую искру интереса. – Правда, ему просто не сидится на месте. – И где же он путешествует? – Ну, – Джемин чешет затылок, опуская взгляд, – пару лет назад, вот, в Канаду переехал. Жить. Насовсем. Сончан фыркает и тихо смеется, и Джемин, наверное, впервые за все их недолгое знакомство видит его таким ребячливым. Успокоившись, он вновь смотрит на Джемина, и на этот раз в его глазах проскальзывает что-то очень доброе и жертвенное, словно он собирается объяснять невероятно простые вещи невежественному ребенку. – Переехать куда-то жить – это не путешествовать, – мягким тоном объясняет он. – Чем он лучше тех людей, которые воспринимают дом как дом, даже не удосужившись задуматься, где их дом на самом деле? По сути, он лишь заменил одну статику другой. Джемин почти не пытается задумываться над его словами и только шумно выдыхает. – Да уж, – он качает головой как раз в момент, когда они подходят к пустой стеклянной остановке и одновременно замирают возле одной из ее умытых недавним дождем прозрачных стен, – тебе кто-нибудь говорил, что ты очень сложный? На несколько секунд задумавшись, Сончан хмыкает: – Никогда, – и вдруг невероятно очаровательно улыбается, – с дебютом меня.

.

В последнее время (лучше поздно, чем никогда) Джемин все чаще ловит себя на мысли, что большую часть времени живет чьей-то чужой жизнью. На данный момент, к примеру, он только и обеспокоен тем, как пройдет спектакль Ренджуна и Сончана, хотя до пресловутого дня икс еще больше трех месяцев. Несколько вечеров в неделю они собираются в просторной ренджуновой гостиной – разучивать сценарий. Джемин не при делах, он больше смотрит и слушает – особенно слушает, потому что слушать Сончана оказывается невыразимо приятно. Он может рассказывать о каких-то сложных и умных вещах, находящихся за пределами понимания Джемина, или же просто спрашивать разрешения отлучиться в уборную (это всегда безумно забавно звучит), – все это он делает с невероятными грацией и учтивостью, будто перед ним не обычные приятели, а деловые партнеры на какой-нибудь серьезной дипломатической встрече. В дипломатии Джемин, к слову, совершенно ничего не смыслит, – этим, пожалуй, можно объяснить тот факт, что ему абсолютно не везет в поисках работы. Вот уже который месяц он откликается на различные вакансии, даже ездит на собеседования, но брать его не хотят даже обычным официантом в фамильное местечко с жареной курицей. Говорят, мол, для этого должно быть особое мироощущение, элегантность, преданность делу. Когда Джемин рассказывает об этом Сончану, тот беззаботно смеется. Его смех ужасающе заразителен. – Они будто расстреляют тебя, если ты жареные окорочка пересолишь, – и тут же исправляет себя: – Хотя! Они не позволят себе осквернить это священное блюдо, предназначенное единственному в своем роде потребителю, от которого веет вполне себе различимым потенциалом оставить на чаевые больше пяти тысяч вон. Ох, ну и насмешил ты меня! Ты сам больше смешил себя, хочет возразить Джемин, но молчит и невольно перенимает веселость Сончана, глядя на него снизу вверх и на периферии сознания думая лишь о том, как несправедливо, что в мире существуют такие люди, – люди, у которых все есть, и они притягивают к себе только больше. Приключений, событий, друзей. Джемин думает, что Сончану с его непреодолимой харизмой наверняка должна достаться в пьесе как минимум главная роль, если не несколько главных, – и каково же его разочарование, когда он узнает, что персонаж Сончана очень промежуточный и несерьезный, а реплик у него от силы десять, да и те короткие и не имеющие особой сюжетной ценности. – Кто так решил? – различимо раздосадованно спрашивает Джемин у Ренджуна, а тот лишь молча и многозначительно кивает на все того же сидящего напротив Сончана. Джемин, будучи неуверенным, что тот улавливает суть разговора, шумно вздыхает: – Почему? Сончан даже не отрывает взгляда от своего сценария. – Ты думаешь, что не достоин или типа того? – не успокаивается Джемин. – Достойных не бывает, – наконец мягко отвечают ему, – бывают желающие. А я не хочу. – Быть в центре внимания? Не хочешь? – Джемин удивляется еще сильнее. – Это как это так? – Представь себе, – устало улыбается Сончан и поднимает взгляд – сейчас в нем нет ничего, кроме бесконечной сонливости, – мне моих вершин хватает. Может, как-то в другой раз. Это впервые заставляет Джемина серьезно задуматься: а хватает ли ему вершин собственных? Однажды Сончан даже не пытается уезжать домой и валится спать прямо на диване в гостиной. Ренджун уходит наверх первым, даже не пытаясь что-то говорить или делать, а Джемин остается, выкуривает еще одну сигарету, складывает в аккуратную стопку сценарий на столе, а потом останавливается справа от дивана и несколько минут просто молча всматривается в мирно спящее сончаново лицо. Он абсолютно хрупкий и безобидный, – кажется, он против даже насекомых в янтаре, которых так любят (по крайней мере, в рамках стереотипного мышления Джемина) коллекционировать аристократы. В Сончане нет ничего, что могло бы показаться жестоким, или отвергающим, или невежественным, или злым, – кажется, что он состоит из чистого дорогого фарфора, не менее хрупкого, чем тот, из которого создан сам Джемин. В этом они похожи – и этим же радикально разнятся. Только Джемин думает еще вот о чем: если все люди в университете такие, как Ренджун и Сончан, то ему самому в университете, по правде говоря, делать совершенно нечего.

.

Примерно в это же самое время Джемин начинает достаточно регулярно созваниваться с Донхеком, при этом ничего не говоря Ренджуну. Он находит в этих звонках что-то очень личное и интимное, что-то, принадлежащее только им двоим и не предназначенное для посторонних ушей. Джемин выходит из дома, в основном по свободным от репетиций вечерам, и просто идет в никуда по прохладной, но свежей улочке, витиевато закрученной, волнистой, ведущей то вверх, то вниз. Пока Джемин прогуливается, он курит, затем проветривается, затем курит снова, пока в легких уже не начинается неприятное вибрирующее жжение. Тогда он останавливается, чтобы передохнуть возле какого-нибудь фонарного столба, а Донхек в это время не слишком жизнерадостно, но достаточно увлеченно рассказывает о том, какие в Канаде обычаи и какие люди. Для себя Джемин делает вывод, что это, должно быть, невероятно забавная страна, правда об истинно занимательных вещах Донхек отчего-то рассказывает с невероятной тоской, будто ему самому так и не посчастливилось их попробовать. Об этом Джемин ничего не спрашивает, думая, что Донхек, вероятно, рано или поздно раскроется сам, и так и случается: – Знаешь, я хотел бы навестить вас, – признается он. – Возможно, через пару недель, если я раньше сдам свои экзамены, и у меня начнутся каникулы. Я соскучился. – Я тоже, – почти не думая выпаливает Джемин, немного обескураженный таким резким признанием. – А у вас что нового? И Джемин, будто только и ждавший этого вопроса, начинает в красках описывать все, чем они занимаются последние несколько недель. Об университете Ренджуна, о драмкружке, о пьесе, которая планируется осенью, – и, конечно, о Сончане, местном аристократе, явно заслуживающем внимания. – Звучит как кто-то, с кем я подрался бы при первой же встрече, – лишь фыркает Донхек в ответ на джеминов рассказ. – Для начала ты захочешь уколоть его, – шутливо предполагает Джемин и даже не пытается объяснить, что это значит. Их телефонные разговоры продолжаются всю следующую неделю: в промежутках между ними Джемин успевает хоть сколько-то заняться собственной жизнью и в один безоблачный четверг едет в место, о котором, наверное, давно пора бы уже забыть. Он едет в их с Донхеком дом, который они все еще не называют «детским домом», ведь это дом, на самом деле, и для подростков, и для взрослых тоже. Особенно таких потерянных, как Джемин. И когда он вновь переступает порог этого белоснежного здания с высокими потолками и паутиной по углам, до которых никто не дотягивается даже со стремянки, это заставляет его вспомнить слова Сончана о понятии дома. Джемин, возможно, – самый привыкший к статике человек из всех на планете живущих, и уже хотя бы за это Сончан вполне имеет право его презирать. Но именно сейчас, медленно и неуверенно вплывая внутрь своего первого дома, слыша привычную возню, голоса и веселые детские крики, Джемин думает, что Сончан все-таки умеет ошибаться. Это место оказывается еще более статичным, чем сам Джемин, – удивительно, что за столько лет его не переделали под какой-нибудь мотель или и вовсе не снесли. Джемин сразу ищет Хансоля – не находит, спрашивает о нем. Говорят, давно уволился, как и все, кто работал здесь десять лет назад. Это работа для одиноких, еще добавляют вдогонку, а потом пускают слушок, что Хансоль наверняка давно уже женился, завел детишек, да и в целом живет едва ли не на другом конце страны. А вы зачем здесь, юноша? – и Джемин только отстраненно качает головой, а затем приходит в себя и вежливо кланяется сутулой старушке-уборщице, спрашивая разрешения немного пройтись по этажам. Ожидаемо, ему отказывают, и тогда он вслух рассказывает о тайнике в паркете в самом углу одиннадцатой комнаты, под железной ножкой кровати, на которой нацарапан череп. В тайнике – давно слипшиеся от сырости и паутины, какие-то исхудавшие с течением времени сигареты, и Джемин уже даже не помнит, кто в свое время положил их туда. Может, это был он сам? А откуда он их брал? Наверное, оттуда же, откуда и вино в пакетах. Сплошные загадки. Тайник находят, и на Джемина теперь смотрят еще более недоверчиво, – эффект противоположный тому, которого он ожидал. В конце концов он сдается и, напоследок поблагодарив всех за какое-никакое гостеприимство, откланивается и уходит, на ближайшей остановке умело запрыгивая в практически уходящий автобус. – Зачем ты туда ходил? – выслушав всю эту историю, поражается Донхек. – Так рвешься обратно в место, которое тебя сломало? Джемин, привалившись плечом к все тому же фонарному столбу, в мягком фиолетовом закате, тлеющем, как огонек его потертой зажигалки, усмехается и кашляет прогорклым дымом. – Нас ломают не места, а люди. И не упоминает он, конечно, о том, как после этого сумбурного визита начинает всерьез задумываться о перспективе работать воспитателем. Даже заходит в интернет-кафе, чтобы немного пошерстить различные сайты и узнать требования. Конечно, все как он и ожидал, – непременно необходимо образование, а еще, практически везде, – драгоценный опыт работы. Ни того, ни другого Джемину в обозримом будущем не предвидится. И тогда он принимает самое здравое решение, которое может принять в подобной ситуации, – он перезванивает в какую-то мутную забегаловку на окраине города, откуда его набрали еще на прошлой неделе и с гордостью сообщили, что могут предложить должность разве что мойщика посуды. Только четвертый день работы – а ладони уже разъедает от ненавистной бытовой химии практически до костей, даже сквозь перчатки, которые дешевые, тонкие и слишком быстро рвутся. После смен Джемин возвращается домой убитый и сразу валится спать, а для Ренджуна наутро выдумывает какие-то нелепые отговорки, ведь ему пока что стыдно говорить, кем он на самом деле работает. По сравнению со всеми их университетскими проектами, драмкружком, наукой, искусством, – что такое мытье посуды в фастфуд-ресторанчике, где вкус химикатов заглушает вкус пищи? Жаль Джемину лишь из-за того, что на почве всего происходящего он совершенно перестает видеться с Сончаном. Просто их расписание не совпадает, и в дни, когда он ночует у Ренджуна, Сончан обычно где-то еще, занят другими вещами, общается с другими людьми. Не то чтобы его можно за это осуждать. Иногда, когда мать Джемина снова неделями живет у очередного бойфренда, Ренджун приезжает к нему, – они мало разговаривают и много целуются, а иногда, когда у Джемина есть силы, а у Ренджуна – настроение, они даже занимаются любовью. Ренджун с большой осторожностью относится ко всему, что связано с сексом, он невероятно чистоплотен и порой проводит в душе настолько много времени, что Джемин, пока ждет его, успевает поспать. В иные вечера они выходят вместе за продуктами и долго спорят, какие мюсли на завтрак лучше – тропические или ягодные. В итоге берут шоколадные и оба устало закатывают глаза, потому что можно было и вовсе не устраивать сцену на половину отдела. Джемин старательно прячет от Ренджуна ладони, которые ужасно покрасневшие и с которых от химии слезает кожа, сколько бы ты крема ни мазал, но Ренджун наверняка замечает их с самого начала – просто почему-то совсем ничего не спрашивает. Во всей этой веренице похожих и одновременно совершенно разномастных будней Джемин и вовсе забывает о том, что Донхек обещал прилететь в гости. Его визит настигает Сеул внезапно – Донхек звонит и сообщает о рейсе за несколько часов до него, спрашивает, может ли Джемин его встретить завтрашним вечером, и Джемину приходится экстренно искать, кто его прикроет на рабочей смене. Донхек прилетает и привозит с собой канадское солнце, чемодан каких-то сомнительных сувениров, будто он всего лишь побывал на курорте, а еще – отчего-то – очень истощенную улыбку. Словно он невероятно устал от места, из которого сейчас вернулся домой. Для Ренджуна донхеков приезд, ожидаемо, становится большим и очень приятным сюрпризом, – он даже плачет от радости, не может перестать вешаться на чужие плечи и мешать слезы со смехом, обещает Донхеку, что устроит ему самые лучшие каникулы, а еще спрашивает, сам ли он прилетел, – Донхек в ответ на это прекращает улыбаться и лишь сдержанно кивает, ясно давая понять, что на эту тему говорить он пока не готов. Он оставляет чемоданы у Ренджуна в прихожей, идет мыть руки, воодушевленно соглашается в ответ на предложение выпить чай с печеньем. Во всем этом круговороте, улыбок, голосов, объятий, слез они и вовсе забывают про Сончана, которого бросили в одиночестве в гостиной дорабатывать сценарий. Пока Ренджун с Донхеком в кухне возятся с чаем, Джемин возвращается в гостиную и садится на диван. Сончан украдкой поднимает на него взгляд и как-то нечитаемо улыбается. – Что? – Просто, – Сончан пожимает плечами, откидывая назад страницу сценария, который он наконец додумался скрепить степлером, – к вам приехал какой-то очень почитаемый вами человек. Я чувствую себя немного не в своей тарелке. Как почтальон на семейном обеде. – Это наш старый друг, – просто объясняет Джемин, прерываемый громкими голосами и смехом с кухни. – Мы давно с ним не виделись. Он живет в Канаде. Помнишь, я тебе рассказывал? – Точно, – Сончан откладывает в сторону сценарий и задумчиво хмыкает. – Тогда, пожалуй, это будет интересно. Донхек и Ренджун возвращаются с чаем, Джемин помогает убрать бардак на столе и поставить кружки, сразу тянется к печенью, чтобы начать есть, ведь ему кажется, что молчание будет неловким. Донхек садится рядом с Джемином, практически касаясь его плечом, и по-прежнему находящийся напротив Сончан обводит его спокойным, но очень внимательным взглядом. Никто не решается заговорить первым, пока Ренджун не сдается и не представляет Донхека и Сончана друг другу. Они оба немного наклоняются вперед, чтобы обменяться рукопожатиями. На долю секунды – и, похоже, замечает это один Джемин, – их руки замирают в воздухе, сцепленные, будто одновременно ударив друг друга током. Статикой, которую Сончан так ненавидит. Затем все возвращаются к какому-то повседневному обсуждению, суть которого Джемин не особо улавливает, потому что мыслями витает где-то далеко, пытаясь припомнить свой рабочий график на следующую неделю, и приходит в себя лишь тогда, когда Сончан вновь с мудрым видом начинает рассуждать о чем-то великом и важном. Уж очень большое наслаждение – просто слушать его размышления, но, похоже, среди них находится несогласный. Донхек, скептически выгнув бровь, тихо прокашливается и тем самым заставляет Сончана прерваться и замолчать, – вздрагивают и Джемин с Ренджуном, ведь прежде они и не замечали, насколько гробовая тишина витала в гостиной всякий раз, как Сончан говорил. Они боялись даже дышать, а Донхек не боится возразить: – Ты говоришь, что презираешь однообразие, но и сам остаешься на месте. Это впервые, когда Джемин слышит, чтобы Сончана кто-то упрекал. Чтобы кто-то из них вообще решился на подобное. – Каждый судит со своей колокольни, – мягко встревает Ренджун, очевидно, пытаясь предотвратить перепалку, но, похоже, оказывается слишком поздно. Однако никакой катастрофы не происходит, а Сончан с мудростью и гордостью принимает брошенный ему вызов, сдержанно отвечая: – Я еще не закончил все свои дела здесь. Я не имею права двигаться дальше. Донхек недоверчиво прищуривается и продолжает: – Звучит как неудачная отговорка. Дела будут всегда. А время идет беспощадно, – он складывает руки на груди, но тут же будто мысленно одергивает себя и просто укладывает ладони на бедрах – похоже, предыдущий жест показался ему невербальной попыткой защититься невесть от чего. – То, что ты остаешься здесь, при этом так красноречиво рассуждая о движении, говорит лишь о твоей трусости. Сончан почти не раздумывает над ответом: – Но ведь и ты переехал не потому что сам этого хотел?.. Так Джемин (совершенно неожиданно и даже почти болезненно) узнает, что даже у него есть ядовитая сторона. Та, которая выпускает шипы в попытке атаковать в ответ. Но Донхек реагирует достойно и только улыбается уголком губ, пожимая плечами. – Даже если и так, – вздыхает он, – я нашел в себе силы что-то поменять. – И где теперь твой дом? – похоже, этот вопрос был тем самым козырем в рукаве, который Сончан старательно прятал с самого начала своих извечных рассуждений о жизни и движении. И на это Донхек внезапно не находит ответа, – Джемин замечает, как что-то в его взгляде становится сухим и выжатым, совершенно безнадежным. Ситуацию вновь пытается спасти Ренджун, который предлагает долить всем еще немного чая, и все безмолвно соглашаются, и только один Сончан подрывается с места, вежливо сообщая, что ему уже пора домой. Он по очереди пожимает всем руки, даже Донхеку, на котором еще задерживает какой-то странный нечитаемый взгляд. Только когда Ренджун уходит его проводить, а входная дверь за ними громко захлопывается, Донхек валится обратно на диван, хватаясь ладонью за свою рубашку и сжимая ее прямо в том месте, где находится сердце. Дышит он тяжело и смотрит прямо перед собой – почти безумно. Джемин взволнованно следит за ним, сидя рядом, но ни о чем не спрашивает. Минуту, другую, – в гостиной тихо и пряно пахнет остывающим чаем. За окнами – почти непроглядная вечерняя темнота. Проходит невесть сколько времени, прежде чем Донхек наконец говорит: – Знаешь, у нас в университете когда-то была дискуссия, – он заходит издалека, – все желающие могли прийти в большую аудиторию на потоковую лекцию и принять в ней участие. Что-то о насущных вопросах, философии бытия и всем таком. Я тогда еще очень плохо знал французский, но мне так хотелось поучаствовать, что я без конца заглядывал в словарь и с бешеной скоростью конспектировал свои мысли на бумаге огрызком карандаша, прежде чем поднять руку и высказаться. Мне было непередаваемо страшно, я боялся ошибиться и в своих размышлениях, и в том, как я строил предложения и подбирал слова. В огромной аудитории было несколько сотен человек, и нужно было вставать и говорить громко, а у меня кошмарно дрожал голос. Я знал, что был недоразумением. Я думал, что больше никогда в жизни не почувствую подобного тупика, такого сильного, когда тебе буквально скулы сводит от желания спрятаться и больше никого и ничего не видеть, но… – он на миг останавливается, чтобы перевести дыхание, и заканчивает: – Но когда твой друг спросил у меня, где мой дом, я на секунду будто вернулся в тот день и то мгновение. И это было самое, самое отвратительное и страшное, но в то же время – самое магическое, что я когда-либо чувствовал. – Ты не знаешь, где твой дом? – Джемин не уверен, что должен спросить именно это. – А ты? – немедля отзывается Донхек, глядя ему в глаза. – Может, тогда Сончан должен нам сказать, – пробует пошутить Джемин, но Донхек лишь отрицательно качает головой в ответ: – Лучше пусть он больше никогда с нами не разговаривает. И стоит ли сообщать о том, что он будет разговаривать с ними по несколько вечеров в неделю еще как минимум месяц?

.

Когда Донхек с решительным видом заявляет ему, что собирается полететь на несколько дней в Сеул, проведать друзей, Минхен не находит в себе (как ни странно) ни сил, ни желания отрицать. Он лишь удивляется тому, насколько Донхек уверен в этой своей идее, будто это не на его плече остался довольно большой и довольно заметный шрам как след от былой жизни там. Минхен не представляет себе обстоятельства, при которых он сам захотел бы вернуться в Сеул даже ненадолго, а Донхек, собирая вещи, жалуется лишь на одно – Ванкуверский аэропорт, в котором каждый раз приходится дожидаться пересадки на самолет. – Там вечно ужасно шумно, в основном из-за спортсменов. Куда они все летят? – На соревнования, – предполагает Минхен, останавливаясь в дверях и опираясь плечом на косяк. – В прошлый раз ты достаточно крепко спал в зале ожидания, и никакой шум тебе не мешал. – Ну, в этот раз я уснуть точно не смогу, – фыркает Донхек. Прежде чем Минхен успевает спросить, почему, он отвечает сам: – Мне спокойнее, когда ты рядом. А когда тебя нет, я не могу избавиться от привычки оглядываться и искать. До чего же смешно то, насколько серьезно и дежурно это звучит: в иных обстоятельствах Минхен бы, может, даже расчувствовался, но Донхек говорит абсолютно бесстрастно и будто бы с обвинением. Тебя слишком много в моей жизни. Донхека тоже слишком много в жизни Минхена, правда последний отнюдь не видит в этом проблемы. В день вылета они целуются на пороге дома, молча едут в машине, и только в самом аэропорту Минхен в десятый, наверное, раз спрашивает, надежные ли те друзья, у которых Донхек собирается жить. – На сто процентов, – уверенным кивком подтверждает Донхек. О том, что на данный момент он еще не спрашивал ни у Джемина, ни у Ренджуна о возможности остановиться у них, он тактично умалчивает.