ванкувер

it's like you got superpowers turn my minutes into hours

Когда Донхека нет рядом, Минхен не находит занятия лучше, чем уделить немного времени – как бы странно это в его случае ни звучало – обучению и саморазвитию. Он чуть меньше обычного работает, оставляя это на своих подчиненных (и это тоже странно звучит, он-то привык заниматься всем в одиночку, даже если не должен), берет с полки Донхека какую-то книгу об архитектуре с несколькими неоновыми закладками и множеством карандашных пометок на страницах, и временами зачитывается, забывая даже о сигаретах, сбежавшем кофе на плите или о том, что уже неделю как нужно оплатить счета за дом. Одиночество кажется не то чтобы привычным, но каким-то очень органичным, словно в этом доме никогда и не бывало Донхека, словно он Минхену привиделся, приснился, пускай в его отсутствие цвета в их и без того аскетичном доме словно тускнеют, сливаясь в одно бесконечное чистое полотно. Минхен про себя называет это привычкой. Бельмом на глазу. А плотные страницы чужой книги скрипят под пальцами, когда он листает одну за другой, зачитываясь тем, к чему Донхек питает неподдельную страсть. Порой Минхен конспектирует отдельные моменты, отмечая карандашом вещи, о которых он хотел бы спросить непосредственно у Донхека, когда он вернется. Помимо чтения, он занимается уборкой квартиры, несколько раз выходит на пробежку и за продуктами, старается улучшить питание и поменьше заказывать доставку из всяких сомнительных азиатских фастфудов. Начинает высыпаться. На холодильнике магнитом закрепляет список дел на ближайшую неделю. Смотрит онлайн-вебинары и тренинги. Пытается меньше курить. Конечно, за это время он переживает несколько не самых серьезных срывов и единожды напивается, впоследствии засыпая как попало поперек кровати, даже не удосужившись раздеться. Когда следующим утром он звонит Донхеку, его голос заметно хрипит после всего выпитого за прошедший вечер алкоголя, поэтому ему приходится солгать, что он приболел. Это становится первой, но практически фатальной ошибкой, ведь Минхен забывает, что Донхек знает его, пожалуй, лучше всех в мире. Он обо всем догадывается, но ничего не говорит (может, вполне справедливо считает воспитание практически сорокалетнего мужчины бесполезным), хотя в его голосе, даже когда он рассказывает о простых повседневных вещах, скользит заметное разочарование, которое по праву ранит Минхена так, как и должно. Донхек живет у друга, много спит, но больше гуляет, и Минхен не может не радоваться тому, что он получает заслуженный отдых после невыразимо трудного семестра учебы. Бывало, Донхек от усталости отключался прямо на полу, в куче разбросанных учебников английского, французского, истории, истории журналистики и еще целого ряда гуманитарных предметов, которые Минхену, в силу его собственного образования, достаточно чужды. Донхека не хотелось будить, хотелось дать ему отдохнуть хотя бы так, в неудобной позе, без подушки и одеяла, лицом на каком-то очередном конспекте, записанном размашистым почерком. Изредка он просыпался по несколько раз из-за, как он сам вскользь упоминал, беспокойных снов, но никогда не рассказывал о них в деталях. В один из таких вечеров, вновь увидев его спящим на полу, Минхен поймал себя на мысли, что так, наверное, чувствовал себя Донхек всякий раз, как он сам засыпал прямо за рабочим столом, не в силах оторваться от работы (или оторвать ее от себя) в тщетных попытках сбежать от реальности. Но от чего бежит Донхек? Этот вопрос не дает Минхену покоя, пускай он и не единожды получал какой-то размытый ответ. Конечно, Донхеку нужна свобода, но разве ему мало той, что есть у него сейчас? Или ему нужна какая-то определенная? Однажды Минхен даже ловит себя на мысли (и она кажется ему самой правдоподобной), что Донхек попросту устал от невозможности иметь контроль над собственной жизнью, – то есть, контроль всецелый, особенно материальный. Возможно, он желает избавиться от всех денег и благ, которые есть у него сейчас и которые были с детства, чтобы начать с чистого листа, без единой воны в кармане где-то на окраине Сеула, кое-как устроившись официантом на полставки? Возможно, в этом заключается свобода для него? В бедности, несостоятельности, но – независимости. Или, возможно, Минхен просто накручивает себя, однако он не может перестать чувствовать вину за то, что никогда не давал Донхеку возможности выбора. Из-за того, что он вырос в подобных обстоятельствах, он всегда, пускай и подсознательно, считал, что деньги способны осчастливить кого угодно. Что наличие денег затмевает все прочие проблемы и даже может избавить от них окончательно. Что богатство исцеляет, дарит легкость и отсутствие всякой тревоги. Но, если это правда так, почему от собственного богатства Донхек пытается сбежать? И почему, в конце концов, его собственные деньги за столько лет не подарили ощущения легкости самому Минхену?

.

– Моешь посуду? – Донхек широко распахивает глаза в потрясении, и Джемин напрягается, пускай он и почти уверен, что его не станут осуждать. – С ума сойти! А за сколько? Джемин почесывает затылок и опускает неуверенно взгляд. – Десять тысяч вон за смену. В долларах это… – Я понял, – обрывает его Донхек и задумчиво хмыкает. – Это единственная работа, которую ты смог найти?.. А как же… продавец или типа того? – Почти везде требуют опыт работы, которого у меня нет, – объясняет Джемин. – А мыть посуду много ума не нужно. Донхек молчит недолго, пока они оба отстраненно пялятся в экран ренджунова ноутбука, где стоит на паузе выпуск корейского ток-шоу на ютубе и надоедливый баннер с рекламой справа от окна воспроизведения. Джемину немного страшно, когда он думает о том, какие выводы прямо сейчас может делать Донхек касательно работы, которую он себе нашел. Но он не виноват в том, что это был его единственный вариант, и он вполне заслуживает похвалы хотя бы за то, что несколько месяцев пытался и искал, а в том, чтобы немного помыть посуду в забегаловке нет ничего смертельного, всегда можно уволиться, по крайней мере, когда он накопит достаточно денег на то, чтобы заплатить за преподавательские курсы и получить сертификат, а потом… – Я бы тоже хотел, – вдруг выпаливает Донхек, и Джемин даже вздрагивает, будучи неуверенным, что услышал то, что услышал. – Чего?.. – с осторожностью переспрашивает он. – Работать, – немедля объясняет Донхек. – У меня… к счастью, наверное… никогда не было в этом нужды, но я хотел бы узнать, как чувствуют себя люди, которые сами зарабатывают себе на хлеб, пытаясь отложить каждую копейку. – Это ужасное чувство, – качает головой Джемин. – Его уж точно не стоит романтизировать. – Прости, – вздыхает Донхек и устало укладывает голову ему на плечо. – Не знаю, почему подумал об этом сейчас. Может, просто устал от однообразия, в котором живу. – В который раз убеждаюсь, что у каждого из нас свои терзания, о которых он никому не рассказывает. Вот, взять даже нашего Сончана, – Джемин даже не осознает, как произносит это «нашего», – думаешь, он – настоящий аристократ, а? Донхек только фыркает. – Думаю, он просто много выпендривается.

.

Мнение о Сончане у Донхека складывается самое что ни на есть определенное. Конечно, он не приверженец теории о том, что первое впечатление – единственно верное, но Сончан сразу кажется человеком, который лишь притворяется глубокой и сложной натурой, когда на самом деле раскусить его проще простого. Стоит ли говорить, что Донхек крайне удивляется, когда у него это совершенно не выходит ни с первого раза, ни с каждой из последующих попыток. Они обсуждают искусство, в частности музыку, живопись и литературу, Донхек рассказывает о выставках, на которых бывал в Монреале, и о тех, на которых ему, к сожалению, не удалось побывать в Сеуле. Они спорят об аукционах, стоимости определенных картин и скульптур и о том, чем она обычно определяется. Сончан доказывает собственное мнение с точки зрения крайне плачевной биографии Бенджамина Хейдона, сопоставляя его с Жерико, а Донхек, едва ли не приняв это на свой счет и крайне оскорбившись, доказывает, что эти две истории отнюдь нельзя сравнивать. Джемин, против собственной воли подслушавший их разговор, только многозначительно усмехается, наверняка думая что-то в духе «двое зануд нашли друг друга». Донхек и сам не то чтобы не разделяет подобную точку зрения, просто спорить с Сончаном внезапно оказывается невыразимо увлекательно. Настолько, что к концу очередной дискуссии он не может не усомниться в собственной первоначальной мысли о том, что Сончан гораздо проще, чем пытается казаться. – Почему ты переехал? – однажды спрашивает он, и Донхек действительно не думает, что они уже находятся на той стадии общения, когда подобным можно интересоваться. Однако очень может быть, что Сончан и не пытается выведать какую-то личную информацию, – просто Донхек привык относиться к едва знакомым людям с некоторой осторожностью. – Обстоятельства заставили, – он использует это как нейтральный ответ для всех чересчур любопытных. – И возможность появилась, почему бы ею не воспользоваться? Ты всегда так много спрашиваешь обо мне, но о себе совсем ничего не рассказываешь. Донхек не хочет, чтобы это звучало как упрек, однако за то недолгое время, что они общаются, ему становится действительно интересно, что за тайны Сончан скрывает под своим умело проработанным образом крайне эрудированного юноши. Они ровесники, но порой рядом с ним Донхек ощущает себя так, будто он гораздо младше, и не то чтобы это чувство ему чуждо, но отчего-то именно с Сончаном оно отнюдь не кажется правильным. Донхеку снова – дежавю – хочется быть с кем-то на равных. И, желательно, как можно скорее. – Что конкретно тебя интересует? – спокойно спрашивает Сончан, ничуть не задетый его замечанием. Донхек пожимает плечами и отводит взгляд – ему вдруг становится не по себе. – Откуда ты так много всего знаешь. Касательно Минхена у него этот вопрос никогда не возникал – ну, разве что, только в детстве, но и тогда Донхек достаточно быстро и легко получил все ответы. Минхена выручали его корни, воспитание его семьи, его престижное образование. В случае с Сончаном Донхеку остается лишь догадываться – кто он такой, чтобы вести себя так? – Просто уделяю много времени чтению и вещам, до которых другим людям обычно нет дела. К слову, немного французского я тоже знаю. Просто давно не практиковался. – Я почти не разговариваю на нем вне университета, – не без горечи подмечает Донхек. – Тогда, полагаю, я многое потеряю, если никогда не услышу тебя. Сончан загадочно улыбается, и улыбка эта отдается давно позабытой щекоткой у Донхека под ребрами даже в момент, когда он отводит взгляд, борясь с собственным откровенным желанием все это чувствовать. Он не уверен, что они говорят именно о французском, но он не хочет спрашивать, знать, не хочет думать и догадываться, что это значит, и что он будет делать, если выяснится, что с ним откровенно флиртуют, ведь прежде у него едва ли была возможность испытать что-то подобное. Позже, вечером, Донхек не может не поделиться собственным беспокойством (или, точнее сказать, слишком непривычным спокойствием) с Джемином. Они лежат в его комнате, достаточно тесной и не самой чистой, но при этом всем удивительно уютной, даже заставляющей поверить, будто бы где-то на этой необъятной планете у Донхека все-таки есть настоящий дом. Окна плотно закрыты после недавнего проветривания, постель постепенно согревается под их юными телами, внутри которых мечутся не менее юные, но уже успевшие стать изувеченными сердца. Донхек знает, что у Джемина своя боль и свои заботы, о которых нужно беспокоиться прямо сейчас, однако он все равно бесконечно благодарен ему за то, что даже сейчас, спустя столько времени, что они не_знакомы, он по-прежнему готов пустить его к себе в дом, в свою постель, коснуться его руки на мягкой шершавой постели и выслушать все, что его терзает. Вряд ли Донхек получил бы подобное безвозмездно от кого-либо еще. – Ты был прав, – тихо произносит он, выждав удобного момента. – Насчет чего? – хмурится Джемин. – Когда сказал, что нас ломают не места, а люди. Внутренне я очень переживал, когда летел сюда, но только здесь, с вами, наконец обрел ту легкость, которой мне так давно не хватало, – Донхек складывает руки на груди, не прекращая задумчиво смотреть в потолок, который прямо сейчас кажется непривычно высоким. – Люди слишком переоценивают места. Города, страны. Они безобидны. Причинить боль способны лишь истории, которые мы забираем с собой из одной точки в другую. Донхеку показалось, будто Джемин хотел перебить его в какой-то момент, но сдержался и дослушал мысль до конца. Сейчас он только вздрагивает и пожимает плечами, будто больше ему добавить и нечего. Будто это – единственная мудрость, которую он на данный момент успел постичь. – В таком случае, возможно, нам стоит научиться отпускать собственные истории. В ответ на это Донхек ничего не говорит, ведь ему кажется, что Джемин по-прежнему утаивает от него что-то – некую загадку, идею, которой он не может найти в себе духа поделиться. Всему свое время – и пускай Джемин возьмет столько, сколько ему требуется. Но свою тайну Донхеку очень хочется поведать прямо сейчас. – Я никому об этом не рассказывал, – его голос робко разрезает повисшую в комнате тишину, – но в последнее время мне очень часто снится один человек. Хороший человек, потрясающий. Я очень влюблен в него. Джемин ничего не говорит – он всегда чувствует, когда Донхеку нужно немного времени, когда он еще не довел свою мысль до конца. Очень трудно вспоминать все эти сны сейчас, проецировать их в собственной голове, воспроизводить снова и снова. Еще труднее – говорить о них, но Донхеку кажется, что, если он не будет, то попросту взорвется. Прошедшие дни оставляют на нем налет меланхолии, ностальгии, неуверенности, какого-то холода, который он не знает, чем растопить. А сны лишь ухудшают его положение, ведь они дают ему прочный замок к чему-то таинственному, но не удосуживаются снабдить ключом. Наверное, Донхек должен найти его сам, только он отнюдь не понимает, как. А Джемин все еще слушает. Ну и что, что уже поздняя ночь, а у него завтра смена практически с самого утра. Он ждет. А Донхек, внезапно то ли позабывший половину корейского, то ли утративший уверенность в том, что пытается сказать, наконец собирает себя в кучу и выпаливает: – Проблема только в том, что я никогда не вижу его лица.

.

Едва закончив бриться, Минхен – по абсолютно дурацкой привычке с примесью нарциссизма – надолго замирает у зеркала, внимательно вглядываясь в свое отражение. Не то чтобы на его лице успели появиться хоть какие-либо метки возраста – разве что оно стало гораздо мужественнее, чем было в его зеленые двадцать пять, но и несколько омрачилось всеми утратами, что он пережил за это время. Возможно, большинство людей излечивается от подобного, а Минхен просто слишком слаб, чтобы даже попытаться, но он чувствует себя лучше, когда рядом есть Донхек или хоть что-то, напоминающее о нем. День проходит столь же однообразно, как и все предыдущие, пока Донхек в Корее, и Минхен мечется с места на место не в силах найти хоть какой-то островок спокойствия, привязать себя к одному делу, сосредоточиться на нем. Он вновь выходит на пробежку, потому что это отвлекает, и долго принимает ванну, когда возвращается. Читает. Готовит себе домашний рис с овощами по рецепту с корейского кулинарного форума. Безымянным пальцем поправляет очки на переносице, потому что от неустанного чтения и многочасовой работы с документами в глазах попросту рябит от слишком долгого изучения печатных текстов. Минхен обедает в одиночестве и время до вечера проводит непримечательно – с очередной увлекательной книгой, на этот раз историей первых корейских государств, и лишь изредка поглядывает в сторону нетронутого ни за сегодня, ни за все последние недели белого рояля. Даже вытирать с него пыль кажется чем-то непривычным, словно не Минхен должен заниматься подобным. Еще порой он смотрит на собственную ладонь, на косточки тонких пальцев, однажды переломанные едва ли не пополам тяжелой крышкой такого же рояля в Уэстмаунте. Вот почему Минхену все еще горько на него смотреть. Вот почему боль в суставах все еще настигает его, даже когда снаружи нет ни единого знака ближущейся непогоды. Потому что вся эта боль отныне связана и с Донхеком тоже, и Минхен отнюдь не знает, правильный ли путь исцеления он избрал. Уже перед сном он не звонит Донхеку в надежде, что тот вспомнит об их привычном ночном разговоре сам, но, в конце концов, Минхен так и не дожидается, обессиленно засыпая, уткнувшись носом в сотни раз измятую донхекову рубашку, которая как влитая ложится в его неуклюжие робкие объятия.

.

– Итак, тема обсуждения – феномен экспрессионизма или почему один из вариантов «Крика» Мунка в 2012 году продали анониму за рекордную для аукциона стоимость в практически сто двадцать миллионов долларов. У кого какие мысли по этому поводу?.. – Ты слишком торжественно объявляешь, у нас здесь обыкновенный клуб задротов. Их обыденные вечерние (если не сказать, глубоко ночные) дискуссии касательно мира искусства, как правило, начинаются после полуночи, когда Ренджун с Сончаном уже несколько расслабляются в собственном разучивании сценария пьесы, вместе делают чай и приносят в гостиную вместе с глубокой вазой свежего печенья и сладостей. Сончан, который прежде неизменно располагался в кресле напротив Донхека, сейчас сидит рядом с ним, изредка – будто нарочно – задевая его коленом или плечом. Становится проще, потому что Донхек отныне имеет право не смотреть ему в глаза всякий раз, говоря, и сложнее – потому что теперь запах его парфюма и его дыхание так близко совершенно сбивают с толку, что бы Донхек ни пытался произнести. Начинает обсуждение Ренджун, приводя в качестве примеров какие-то малоизвестные факты из исторических исследований о всемирных аукционах, приправляя их уместными заметками из детальной биографии самого Мунка как одной из самых неопределенных фигур в художественном мире девятнадцатого века. Высказываться пробует и Джемин, пускай и тема искусства ему по-прежнему немного чужда, но он опирается на факты, которые успел нагуглить и позаимствовать не из самых надежных источников, – однако это уже прогресс. Порой, слишком сильно вслушиваясь в чужие рассуждения и невольно выпадая из реальности, Донхек задумывается о том, как бы вел себя Минхен, если бы сейчас был здесь. В своем стиле глядел бы на всех свысока и думал, что они – лишь дети, решившие поиграть в интеллектуалов? Или же скромно пытался вставить хоть слово, боясь целиком продемонстрировать весь свой безграничный багаж знаний в области искусства? Похвастался бы полотнами, которые сам в свое время приобрел на небезызвестных аукционах? Молчал бы и курил? В любом случае, Донхек так и не успевает прийти к единственно верному варианту развития событий в момент, когда Джемин завершает свою мысль, и наступает очередь Сончана говорить. Он, тихо прокашлявшись, начинает сразу по делу, не разливая воду, не пытаясь показаться кем-то загадочным и особенно начитанным, не предоставляя никаких фотографий или чужих цитат, а выкладывая лишь те мысли, к которым лабиринтами собственного разума пришел сам. Правда, изредка он все же отходит от главной сути своих слов и очень аккуратно увиливает, добавляя мелкие и незначительные, однако крайне занимательные детали. В подобные моменты, слишком сильно увлекшись, он может положить ладонь Донхеку на плечо или колено, заставляя того вздрогнуть всем телом и даже не замечая этого. Донхек думает: он правда не замечает, или это такая игра? В любом случае, когда очередная дискуссия заканчивается, он ловит себя на том, что все еще эфемерно ощущает чужие прикосновения на себе – ледяными ожогами даже сквозь ткань одежды. Уже послезавтра ему предстоит возвращаться в Монреаль, а ему кажется, будто он весь исполосован этими бесконечными следами чужих взглядов, слов, рук. Он чувствует себя подопытным. Использованным. Сломанным и заново собранным, но как-то неправильно. Иначе. Он чувствует себя настоящим. И это такое великолепное чувство. Следующим вечером Донхек вызывается проводить Сончана до остановки, хоть и в этом давно нет (да и никогда не было) необходимости, – он ведь не маленький ребенок, чтобы ходить с ним за ручку. Однако Донхек понимает, почему Джемин так любит прогуливаться с Сончаном по вечерам, обсуждая все на свете, даже что-то самое несущественное и глупое. Просто это успокаивает. Отвлекает. В моменты, когда Донхек верит, что он заблудился, что весь мир против него и никто не сможет указать ему единственно верный путь, он смотрит Сончану в глаза, и ему кажется, что только в них есть все необходимые ответы. Донхек делает вид, что не замечает, как Сончан нарочно пропускает два своих автобуса, чтобы подольше поговорить с ним на остановке, и те полчаса, что они ждут последнего по сегодняшнему расписанию транспорта, становятся вечностью, которую не хочется отпускать. Но они все же расходятся, и Донхек неторопливо направляется обратно, с каждым шагом борясь с желанием обернуться. Ему нельзя, как было нельзя Орфею. Вздохнув, он достает из кармана телефон, смотрит на время и, недолго подумав, набирает номер Минхена. Тот берет трубку после первого же гудка, и Донхек, на несколько секунд затаив дыхание, без приветствия выпаливает: – Ты ведь помнишь, что я люблю тебя, правда? Ему отвечают хрипловатым сонным голосом: – Что случилось, Донхек?