ванкувер

Белые стены, белые окна – Донхек испытывает в этом месте дежавю, какого у него не было уже несколько лет, да и шрам на плече внезапно странно саднит (пускай ему это и несвойственно), будто бы что-то да вспоминает. Только на этот раз они (Донхек и его шрам) находятся не в зале бракосочетания, залитом солнечным светом до самого потолка, а в холле университета, где понемногу собираются шумные студенты, обнимаются, смеются, а их перешептывания прокрадываются сквозь дымку повисшего в воздухе предвкушения. Донхек делает глубокий вдох. Здесь его, к удивлению, не преследует этот стойкий запах полынной горечи, что неминуемо присутствовал где-то поблизости на улицах, в метро, в такси, будто его настоящий дом без него медленно гнил. Здесь пахнет иначе. Парфюмом – дорогим и не очень, косметикой, фруктовой отдушкой, стиральным порошком от хрустящей ткани чужих блузок и пиджаков. Донхек стоит на месте, пока мимо него носятся в разные стороны одиночки, пары и компании друзей, он не спешит гнаться за кем-то, все высматривая в бесконечной толпе перед собой знакомую макушку. Ренджун оказывается ближе, чем ожидалось, – у одного из дальних окон, он стоит, опираясь поясницей на подоконник, и бегает судорожным взглядом по сценарию, который толстой стопкой белых листов держит в руке. Донхек, улыбнувшись, направляется к нему и, уже подходя, видит, как сильно дрожат чужие пальцы. Хочется тотчас сжать их в своих – успокойся, вдохни и выдохни, я здесь, – но Ренджун сам расплывается в улыбке, когда видит его, и бросается в объятия. – А где Джемин? – первым делом спрашивает Донхек после приветствия и оборачивается по сторонам еще раз. Ренджун неловко мнется, вторит его взгляду, будто он может ответить на какой-то вселенски важный вопрос. – Не уверен, что он смог отпроситься со смены, – дрожащая ладонь чешет затылок, будто прячется за ним, пристыженная. – Мы, знаешь ли, решили повременить немного… с отношениями. Взять паузу. Вот. Хотя он все еще ночует у меня чаще, чем у себя, – здесь Ренджун посмеивается нервно, будто это утверждение может напрочь стереть все, что он произнес до этого. От Донхека будто кусок отрывают, но он не показывает, – держится стойко, молчит и только улыбается по-доброму, мол, если вы решили, что так лучше, тогда так лучше. Однако все время, что они в дальнейшем проводят вместе, ему не дает покоя это надоедливое ощущение щекотки где-то между собственными лопатками, – вся его сущность так и норовит обернуться, поискать Джемина взглядом и непременно приклеиться к нему в толпе, ведь не может так быть, чтобы он не пришел, не может так быть, чтобы у них все закончилось, хоть и временно. Временное – самое постоянное, верит Донхек, и от этого ему внезапно еще страшнее. Он и сам сбежал, только Ренджуну об этом не говорит, – не хочет заставлять его трястись еще сильнее. Ренджун салютует напоследок, говоря, что остались какие-то финальные приготовления, и убегает прочь, а Донхек снова остается в одиночестве в этой толпе и даже порывается позвонить Джемину, но понимает, что ничего не сможет ему сказать. Он заходит в зал пораньше, чтобы выбрать укромное местечко, при этом находящееся не слишком далеко от сцены. Опустившись в бархатное кресло, Донхек на миг прикрывает глаза и вдыхает снова, – пахнет свежестью, тальком и кем-то очень знакомым, кого он зарекся сегодня нарочно искать. Выдохнув, Донхек тихо прокашливается и ныряет одной ладонью в карман брюк, нащупывая внутри маленький драгоценный перстень. В момент, когда горячие пальцы соприкасаются с холодным металлом, на сцену вдруг выбегает Сончан, лишь наполовину готовый к представлению, в белой безрукавке и такой же рубашке, неловко свисающей с одного плеча, и жестами объясняет что-то девушке, стоящей неподалеку от оркестра. Донхек вздрагивает, не надеясь, что на его взгляд ответят, и рефлекторно крепче сжимает в пальцах кольцо. Ему хотелось бы, чтобы оно оказалось столь хрупким, практически игрушечным, что тотчас рассыпалось бы на десятки мелких кристаллов, которые Донхек смог бы стереть в пыль и больше никогда не вспоминать. Сончан вновь скрывается за кулисами, а Донхек опускает взгляд на свою ладонь, вперившись им в небольшой сияющий камень, напоминающий сапфир. Глубокий синий цвет, который должен был успокоить, наоборот вызывает внезапный прилив тревоги, и Донхек делает вид (перед самим собой), что не чувствует, как сильно у него колотится сердце. Напоследок взглянув на камень еще раз, он прячет перстень в карман и клянется до конца дня больше ни разу его не доставать, не вертеть в пальцах, не смотреть, не думать. Подумать нужно о многом – но лучше сделать это позже и в одиночестве. Занавес медленно опускается, но только чтобы подняться снова, когда спектакль начнется, и в зал медленно начинают вплывать вдохновленные толпы молодых девушек и юношей, их родителей, преподавателей, профессоров и прочих уважаемых личностей. Все они занимают свои места, даже по обе стороны от Донхека садятся несколько миловидных студенток, и он силится вежливо улыбнуться, приподнимаясь с кресла и кланяясь в качестве приветствия. Окидывая взглядом постепенно заполняющиеся людьми ряды алых бархатных кресел, он ловит себя на мысли, что никто из присутствующих не знает, какую он ведет войну с самим собой. Точно так же и он понятия не имеет, с кем и за что воюют люди, окружающие его. Однако вполне может быть, что собственной болью Донхек моментами сияет, как каким-то божественным светом, будучи не в силах (или попросту не имея желания) ее от мира скрывать. Впрочем, это скорее не боль, а неопределенность, бесконечная путаница на жизненном пути, и Донхек являет миру свою собственную будто в поисках помощи, к которой он не привык. Он не знает, сколько времени остается до начала представления, но в определенный момент, когда все уже на своих местах, в воздухе будто повисает обратный отсчет, и зрители вокруг Донхека, притаившись, одними губами считают: десять, девять, восемь… Хотя, быть может, ему это только кажется. В приглушенных голосах, шелесте и шорохе одежды доносится скрип одной из передних дверей, – Донхек рефлекторно направляет туда взгляд и едва не вскрикивает, когда видит на пороге зала Джемина. Он красиво, официально одет (Донхек и представить не мог, что в его гардеробе завалялось нечто подобное), а в руках держит небольшой букет полевых цветов, пускай и при этом всем на его лице залегает бесконечная усталость. Он не отвечает на донхеков взгляд и занимает свободное место где-то в переднем ряду, прячась за бесконечными спинами и высокими прическами пожилых уважаемых барышень. Моментами Донхек удивляется местному колориту, но тут же одергивает себя, вспоминая, что в Монреале на подобных мероприятиях можно и вовсе дар речи потерять от количества разномастных и даже с виду крайне увлекательных личностей. Он вспоминает тот один раз, когда сумел вытащить Минхена в их местный русский театр, и обратно домой они возвращались в обнимку и громко смеясь. Даже в такси ехали, тесно сплетя пальцы, и порой Донхек душил глупые улыбки в воротнике чужого пальто. Все дело в том, что это не был театр в своем классическом представлении – там с них практически сразу стащили верхнюю одежду и за руки повели танцевать, не давая опомниться. Они пили, много пили, водку и другой крепкий алкоголь, – Донхек не запоминал названий, он только путался в ногах и смеялся всякий раз, как Минхен подхватывал его за плечи и заново кружил в своих объятиях, порой прижимаясь влажными губами к виску. Их поцелуи в тот вечер были горькие от алкоголя, соленые от пота, но Донхек запомнил их как самые искренние в своей жизни. Он больше всего хотел бы повторить произошедшее еще раз – но, похоже, чему-то слишком хорошему суждено сбываться лишь единожды за долгий-долгий временной отрезок, иначе человек быстро привыкает к нему и оно больше не может считаться слишком хорошим. Однако Донхек все еще считает таковым то, что уже давно прошло, даже когда вновь вскользь ныряет ладонью в карман и сжимает в пальцах перстень, такой ненавистный и в то же время – такой нужный именно здесь и сейчас, какой-то очень успокаивающий, только и ждущий момента, когда Донхек соизволит его надеть. Гаснет свет. Начинается тихая музыка. Медленно поднимается занавес. Когда срываются первые приветственные аплодисменты, Донхеку кажется, что он слышит свист Джемина из первого ряда отчетливее всего.

.

Двумя сутками ранее.

Донхек как раз выуживает из стиральной машинки мокрое белье, когда внезапно появившийся в дверном проеме Минхен заставляет его вздрогнуть и обернуться. – Куда-то собираешься?.. – до этого демонстративно кашлянув, дабы привлечь к себе внимание, спрашивает он. – В Сеул, – не видит смысла лгать Донхек, возвращаясь к своему занятию. Мокрая насквозь ткань приятно пахнет цветочным кондиционером, хоть и оставляет холодные, влажные следы на ладонях. – Я, вроде бы, говорил, что на этот раз хочу остаться на… какое-то время. Немного помолчав, Минхен тяжело сглатывает. – Ты сбегаешь от меня? Донхек едва ли не закатывает глаза. – Я думал, мы закрыли эту тему, – он чувствует, что Минхен отлипает от дверного косяка и медленно подходит ближе к нему, но не поддается и не смотрит на него. Шея и ключицы все еще саднят от алых следов и гематом, оставленных Минхеном прошлой ночью, когда они не совсем сознательно занимались любовью так, будто прощались навсегда, и Донхека это внезапно напугало до дрожи в кончиках пальцев. – Мне просто нужна смена обстановки. Побуду немного наедине с собой, со своими мыслями, и вернусь. Это какая-то проблема? – Ты не будешь один, – качает головой Минхен, внезапно остановившись совсем близко. Донхек медленно выпрямляется, вскользь проведя взглядом по отражению собственных отметин на чужой шее, на чужих плечах, и вздыхает, сжимая в пальцах мокрую рубашку. – Ты летишь к нему. – И что? – не выдерживает Донхек, рывком бросая ткань в корзину для чистого белья у своих ног. – Даже если и так, что ты сделаешь? Не отпустишь меня? Привяжешь к себе? – Донхек опускает взгляд и отрицательно качает головой. – Ты на такое не способен. – Ты драматизируешь, – спокойно отвечает Минхен, и несколько секунд Донхек просто бездумно пялится куда-то ему в грудную клетку, скрытую под тканью черной футболки, и ничего не говорит. Минхен ничего не говорит тоже, и Донхек успевает с облегчением подумать, что хотя бы сегодня они не будут скандалить, но в следующий момент кое-что напрочь лишает его уверенности. Убедившись, что Донхек наблюдает за каждым его движением, Минхен опускает одну ладонь в широкий карман пижамных брюк и почти сразу же достает ее оттуда, крепко сжав пальцы. – Я хотел сделать это при других обстоятельствах, но. – Минхен, что ты… Чужая ладонь медленно расслабляется, являя донхекову взору небольшой перстень – то ли из платины, то ли из серебра, на вид Донхек никогда не умел различать, – с камнем глубокого синего цвета, что удивительно контрастирует с бледностью минхеновой кожи. – Я бы хотел, – впервые Донхек слышит, чтобы чужой голос так сильно дрожал, – чтобы ты вышел за меня. Сейчас… или когда вернешься. Теории, думает Донхек, существуют для того, чтобы просто существовать. Их можно доказать или опровергнуть, но обычно на это не хватает либо желания, либо ресурсов, либо всего и понемногу. Если он живет теориями, то он живет таинствами, которые у него нет сил раскрыть. И, в теории, если он скажет да, если в любой из существующих вселенных он скажет да, он подтвердит – или опровергнет? – Ты сумасшедший, – тяжело вздыхает Донхек и собственной ладонью стискивает обратно чужой кулак. Но Минхен не успокаивается, перехватывая его запястье и вкладывая в свое прикосновение всю нежность, на которую способен, пускай и ее сейчас оказывается ничтожно мало. – Чего ты хотел этим добиться? – говорит Донхек уже громче, чем прежде. – Думал, я буду визжать от радости и брошусь тебе на шею? – Нет, я хотел тебе пообещать, – Минхен не вторит тону его голоса и по-прежнему держится спокойно, как может. – И взять с тебя обещание, тоже. Что мы вернемся друг к другу, куда и на сколько бы мы ни ушли. – Ты не заставишь меня остаться, – вновь качает головой Донхек. – Не так. Только сейчас он начинает улавливать всю комичность ситуации, только сейчас, когда все чувства к стоящему напротив человеку бурлящей лавой закипают где-то в горле: они в ванной комнате, пропахшей стиральным порошком и кондиционером для белья, оба взлохмаченные, уставшие, нуждающиеся только во вдумчивом душе и минимум восьмичасовом сне. Они – в самом домашнем своем виде из всех возможных, однако прямо сейчас Минхен кажется Донхеку незнакомой пугающей улицей, на которой он никогда не бывал. Тот не слушает его и все равно вкладывает сапфировый перстень ему в ладонь. – Хотя бы подумай, – настаивает. – Прости, что делаю это не в романтической обстановке, без цветов, вина и прочей дребедени, но я действительно давно думал об этом. – Если бы ты действительно думал об этом, – Донхек и не представлял, что его голос способен звучать настолько холодно, – хотя бы одну чертову секунду… ты бы не делал мне предложение сейчас, в момент, когда я даже не уверен, что все еще хочу быть с тобой. Донхек ногой отпихивает в сторону корзинку с бельем и пятится назад, все еще сжимая в ладони кольцо. – Ты не оставляешь мне выбора, – продолжает он и не сдерживает горькой усмешки, пожимая плечами. – Я в твоей стране, в твоем доме, все, что мне принадлежит, куплено за твои деньги. Что ты сделаешь, если я скажу нет? Выставишь меня за дверь? – Ты же знаешь, что этого не будет, – тихо отвечает Минхен. – Я не брошу тебя одного, что бы между нами ни произошло. – А может, стоило бы, – в сердцах вырывается у Донхека, и он, даже не осознавая, что только что сказал, только крепко зажмуривается и в следующий момент вылетает из ванной, нарочно отталкивая Минхена плечом. Закрывшись в спальне и спрятав лицо в подушке, он долго, надрывно плачет, даже не слыша, как спустя несколько минут в прихожей оглушающе хлопает входная дверь.

.

По окончании спектакля аплодисменты срываются, как ветер перед грозой, и Донхека всеобщей волной восторга поднимает на ноги, – он кричит как в последний раз, наблюдая за тем, как актеры на сцене бесконечно кланяются, как их заваливают цветами и разноцветным конфетти, как радостно смеется Ренджун и бросается Сончану на шею, позволяя тому кружить себя в воздухе. Донхек видит это все, он жадно ловит взглядом каждую деталь, – чужое счастье заражает его, как болезнь, молниеносно, и он впервые за долгое время не чувствует себя одиноким. Когда все бросаются к выходу и толпа в зале понемногу рассасывается, он немного нерешительно плетется к сцене, чтобы дождаться Сончана, который без конца фотографируется по просьбам многочисленных смущенных студенток и принимает из их дрожащих рук шоколад. Донхек замирает у подножия, возле лестницы, и не спешит подниматься, – ему нравится смотреть отсюда, будто из низов на какое-то божество, а Сончан, когда случайно видит его, расцветает улыбкой еще более радостной, чем прежде. Он рывком спрыгивает со сцены и сгребает Донхека в горячие, потные объятия, жмется мокрым виском к его виску и повторяет что-то о том, что он самый счастливый на свете. Донхек неуверенно кладет руки ему на поясницу и прижимает всю его рослую костлявую фигуру крепче к себе, и это – впервые, когда они обнимаются так долго и так самоотверженно. Донхек чувствует, будто эти объятия наполняют его жизненной силой. Нехотя отстранившись друг от друга, они в унисон оборачиваются и находят Ренджуна, который сейчас принимает небольшой букет полевых цветов из бледных рук Джемина и обнимает его тоже, – но совсем быстро, смазано и как-то уж слишком по-деловому, будто их ничто большее не связывает и не связывало никогда. Сончан подходит к ним с широкой улыбкой, чтобы разрядить обстановку, и Донхек безотказно идет следом, уже зная, что на ближайшие несколько часов напрочь забудет о сапфировом перстне в своем кармане, – и эти часы будут самыми беззаботными за последние годы его жизни.

.

Гуляют они долго. Нет, правда, – Донхек даже не представлял, что в сутках так много часов. Сначала они идут в заранее заказанный европейский ресторан, там – шведский стол, напитки на любой вкус и приятная музыка. Сончана практически сразу утаскивают танцевать девушки, а Донхек только с улыбкой салютует ему вслед, одними губами желая выжить и вернуться относительно невредимым. Сам он неторопливо опрокидывает в себя тощий бокал шампанского и спустя примерно полчаса выходит проветриться, чтобы против собственной воли отыскать на лестнице Джемина. Тот с безжизненным видом курит, глядя в пустоту перед собой, и донхекова присутствия до последнего не замечает. – Вы поговорили?.. – уточняет Донхек, неуверенно опускаясь на ступеньку рядом с ним. – Нам не о чем, – усмехается Джемин, – я сказал, что хочу пойти учиться в следующем году, оплачу частями. Он меня поддержал. И мы побудем просто друзьями какое-то время. Типа нам можно встречаться с другими и все такое, – он затягивается и качает головой. – Мне от этого уже паршиво. Он – там, танцует, веселится. А я себе места не нахожу. Нужно было расставаться с концами и не начинать весь этот цирк. – В подобных ситуациях один всегда испытывает больше боли, чем другой, – вздыхает Донхек. – К сожалению, остается только смириться с тем, что тебе выпала более горькая участь. На это Джемин ничего не отвечает, и какое-то время они молчат, прежде чем Донхек невесть зачем решает озвучить желание, которое сжимает в тисках его голову и сердце, ни на миг не отпуская, весь вечер. – Я хочу признаться Сончану, что он мне нравится, – на одном дыхании выпаливает он. – Сегодня. Джемин в ответ тихо присвистывает и смотрит на него через плечо. – Все взвесил? Нет. – Да, – кивает Донхек, хоть и дышать внезапно становится тяжело. Вновь отворачиваясь, Джемин только цокает языком. – А я-то помню, как мы с тобой совсем мелкими были, – будто бы Донхек не помнит тоже, – ничего о мире не понимали, вот ничегошеньки. У подростков там драмы были еще те, мы их могли застукать целующимися, а потом кто-то дрался, а потом плакал, думая, что закрылся в туалете, но шпингалет сломан был уже давно. А мы на эти истерики внимания не обращали – тащили ребят с собой за рукава, поднимались на носочки, чтобы слезы им утереть, и звали их играть в какую-то ерунду типа пряток в подвале. А сейчас что? – он фыркает и давит сигарету о ступеньку. – Сами такие же непутевые. Целуемся, деремся, плачем. Только нас уже некому за руку взять и отвести от этого всего подальше.

.

О джеминовых словах Донхек думает долго. Думает, когда, немного промерзший на вечерней улице, возвращается обратно в просторный зал ресторана, думает, когда ловит взглядом вдалеке Сончана и, залпом выпив еще бокал шампанского, решительно направляется к нему, думает, когда хватает его за запястье и вырывает из толпы, чтобы посмотреть прямо в глаза горящим взглядом. – Пройдемся? Сончан хватает свою ветровку, они вырываются на улицу (на ступеньках Джемина, будто призрака, уже нет) и решают прогуляться. Донхек, немного опьяневший, топит в себе желание закурить и прячет ладони в карманы, но тут же вздрагивает, вытаскивая их, когда нащупывает там кольцо. О том, что Сончан настроен на разговор о личном, Донхек понимает сразу, и это не может его не радовать. Они оба хмельные, но прохлада улицы слегка помогает прийти в себя, а потому и слова подбирать вмиг становится проще, – а впоследствии такая потребность исчезает и вовсе. Донхек ловит себя на мысли, что так и не узнал, как Сончан отнесся к его ориентации, хотя, пожалуй, если он так открыто и смело ведет себя рядом, то переживать Донхеку не о чем. Сначала они обсуждают спектакль, Сончан делится тем, как проходили последние дни подготовки, когда Донхека не было рядом, и в целом их обсуждение вполне походит на повседневный разговор двоих друзей, а, быть может, даже и кого-то ближе, чем друзья. По крайней мере, Донхек верит, что это так, ведь в определенный момент, когда атмосфера окончательно прекращает казаться ему несколько неловкой, он набирается смелости, чтобы сказать… … и внезапно понимает, что растерял все слова. То есть, Сончан все еще здесь, он бодро шагает рядом, заражая всех прохожих своей обезоруживающей улыбкой, но впоследствии, когда они скрываются в одном из городских переулков, оказываясь в тесном безлюдном дворике с пустующей площадкой, Донхек впервые за все это время – парадоксально – слышит, насколько же тихо у него в голове. Но все его тело будто стремится к чему-то, напряженное, оно тянется к плетущемуся рядом Сончану, словно умирающая планета к светилу. Набравшись смелости, Донхек не глядя касается чужой руки и переплетает их пальцы, и в этот момент, он может поклясться, для него наступает перерождение. Сончан вздрагивает резко, но ладонь не вырывает, а только косится на Донхека со странно нервной улыбкой. Но, наверное, у него самого – такая же. Они присаживаются на скамейку на площадке, все еще держась за руки, как совсем подростки на первом свидании, и у Донхека внутри что-то самую малость неприятно ноет натянутой струной. Ему хочется тотчас вытащить из кармана кольцо и просто, размахнувшись, бросить его далеко-далеко, пусть приземлится в урну, канализационный люк, нищему в ладони, кому-нибудь на голову, какая разница. Донхеку все это не нужно. Он убеждает себя, что нет. – Кстати, – в какой-то момент Сончан тихо прокашливается, – я все не знал, как тебе сказать, но… Дальше Донхек уже не слушает: он подается вперед и, крепко зажмурившись, целует его, осуществляя мечту, которая тлела в нем крохотным огоньком целый день, еще с того самого момента, как он впервые увидел Сончана на сцене, – рослого, немного нескладного, с неловкой улыбкой и рубашкой, надетой лишь на одно плечо. Чужие губы мягкие, не испорченные бесконечным куревом, но – странно – совершенно безвкусные. Не выходит провести ни единой ассоциации. Донхек думал, что этим оборвал все сончановы сомнения, но их будто становится только больше в чужом взгляде, когда он разрывает поцелуй. Отстранившись, Донхек хмурится и покорно ожидает реакции, как казни. – Слушай, – вскользь улыбнувшись, Сончан чешет затылок и мимолетно покусывает нижнюю губу, – я счастлив, что у нас все взаимно. «Но?», хочет спросить Донхек, все еще боящийся спрятать свою нетерпеливую улыбку, будто бы если он сейчас вмиг станет серьезным – это все испортит, сломает между ними. Поэтому он смиренно дожидается этого но, тлеющий призрачным счастьем, которое может в любой момент стать полноценным – или оборваться навсегда. Донхек не солжет, если скажет, что впервые в жизни испытывает нечто подобное. Этот надрыв, разлом, ожидание вердикта, который никак не наступит. – Но, – наступает (и, кажется, прямиком на Донхека), – я бы хотел немного повременить с чем-то серьезным. Не только с тобой, а… вообще. – Оу, – только и может выдать Донхек в ответ, резко спрятав улыбку и опустив плечи. Это странное чувство. Чужеродное. Оно скребется внутри как-то очень противно, будто пытается сломать свою клеть, и Донхек почти уверен, что некогда это безобразие было влюбленностью. Может, оно и сейчас. – Ладно. – Я не думаю, что ты меня понял, – с осторожностью смеет сообщить Сончан. – У меня сейчас самый разгар университетской жизни и я целиком сосредоточен на своем будущем. Я боялся того дня, когда мне кто-то понравится, и всеми силами отрицал возможность этого. Но отрицать тебя оказалось невозможно, – здесь он как-то неловко улыбается, и вмиг Донхек чувствует вину за все, что чувствует, даже если ничего толком еще не озвучил. – Я просто хотел сказать, чтобы ты не злился на меня, если сможешь. Я пока не готов все бросать ради… – «Ради тебя». – Ради отношений. Первые несколько секунд у Донхека в голове – тупая пустота. Настолько всеобъемлющая, настолько холодная, что обжигающая, а с другой стороны – и вовсе не имеющая температуры. Он чувствует себя странно, но ему не больно, – только клокочет в солнечном сплетении смесь разочарования, непринятия и черт знает чего еще. Наверное, так и ощущается по-настоящему разбитое сердце, и Донхек испытывает это на себе вот так, с новым человеком впервые, пускай и с большим опозданием. Он должен был пережить это все еще в отрочестве, но не пережил, – тайминг сбился, и сейчас Донхек здесь, в свои двадцать два года, сидит на детской площадке с горящими от алкоголя и поцелуя губами, и не знает, куда деть вспотевшие руки. Первая мысль – спрятать в карманы, где пальцы в нервной дрожи нащупают холодный перстень и примутся крутить всячески, лишь бы успокоиться. А Сончан продолжает смотреть на него, и теперь уже он ждет вердикт, который Донхек не может ему дать. Вместо ответа Донхек поднимается на ноги и, как заведенный, идет прочь. Ему плевать, что он движется, будто робот, будто машина, состоящая только из механизмов и плат, плевать, что Сончан окликает его, дважды, трижды, четырежды, впоследствии крича и даже ругаясь, Донхеку плевать на все. Он возвращается к ресторану по той же самой улице, которая прежде протащила его по тротуару до самого разбитого сердца, и не замечает, что плачет, когда в толпе окликает Джемина. – Хочешь уехать отсюда? Ему отвечает бесконечно преданный – и прямо сейчас как никогда нуждающийся в нем – янтарный взгляд.