Простая история о великой любви

А Эмма продолжает приходить. Она приходит и даёт маме свёрток с деньгами. Приходит и покупает нам домой продукты. Приходит, чтобы выбрать мне новую одежду, потому что на старую уже страшно смотреть, и берёт то, что мне нравится больше всего. Приходит, хоть и не обязана это делать. Я не злюсь на неё после того случая. Не злюсь, когда это повторяется снова — отец попадает в участок, а Эмма вытаскивает его. И ещё раз и ещё… Не злюсь, когда она каждый раз повторяет, что это последний, что больше она не будет ему помогать. Но помогает, и скорее всего не ему, а нам с мамой, хоть сейчас мне и кажутся её поступки медвежьей услугой. Всё это время Эмма пыталась. А я не злился на неё, и после стольких лет не злюсь. Мне двенадцать, а я уже анализирую ситуации глазами взрослого человека. Иногда даже удивляет наивность и детская доброта Грейс и других моих одноклассников, они смотрят на мир проще, не задумываясь, почему всё происходит именно так. Почему Грейс воспитывает только отец, почему ей дают деньги на карманные расходы, а её другу — то есть мне — не достаётся ни цента, почему у её друга, как считается в обществе, полноценная семья с мамой и папой, но он не выглядит счастливым, почему он радуется, когда слышит имя абсолютно чужой для него женщины, и бледнеет, когда слышит имя родного отца… Грейс не думает об этом, она счастлива, живя со своим папой, который часто забирает её из школы на своей забавного тёмно-фиолетового цвета машине. Не думает, просто живёт своей детской жизнью, предлагая довезти меня до дома, и искренне улыбается, получая от меня смущённый положительный ответ. Помню тот день, перевернувший всю мою жизнь вверх тормашками, настолько отчётливо, насколько вообще взрослый человек способен помнить переломные моменты в детстве. Грейс после школы в очередной раз предлагает подвезти меня до дома, и я по привычке соглашаюсь. Мы идём по парковке к фиолетовой машине, у которой стоит широко улыбающийся мужчина — дядя Джефф, отец Грейс, когда меня внезапно начинают звать по имени. Я оборачиваюсь на звук и вижу того, кого в принципе до этого момента никогда не видел на территории моей школы. — Бабушка? — растерянно произношу я, и Мэри Маргарет тепло улыбается, в то же время нервно ломая свои пальцы. Что-то не так. Определенно, что-то случилось. — У тебя есть бабушка? — с удивлением шепчет Грейс, не давая моим мыслям начать панически представлять всё, что могло случиться с мамой или Эммой. Торопливо пожимаю плечами и нехотя отвечаю: — Можно и так сказать. Это… сложно. Подруга лишь кивает и машет мне рукой в знак прощания. Когда она уже бежит в сторону папы, я понимаю, что тоже надо было хотя бы поднять руку, чтобы попрощаться, но не успеваю почувствовать стыд, потому что тут же переключаю своё внимание на Мэри Маргарет. Она подходит ближе, и я порывисто обнимаю её. — Почему ты приехала? — бурчу ей в живот, чувствуя, как меня обнимают в ответ. — Твоя мама попросила присмотреть за тобой, пока она… разбирается кое с чем. Я отстраняюсь, чтобы с удивлением посмотреть в глаза бабушки, и недоверчиво переспрашиваю: — Мама попросила тебя? Потому что они с Мэри Маргарет никогда не ладили. По крайней мере, насколько я знаю. Мама по непонятной мне причине недолюбливает её и вообще не общается с семьей Свонов, кроме, конечно же, Эммы. И женщина, стоящая передо мной, прекрасно знает об этом. — Через Эмму, — уточняет она. — Попросила через Эмму. Что можно перевести как «Эмма меня попросила». Я киваю, всё же принимая этот ответ, и Мэри Маргарет кладёт руку мне на плечо. Ласково проводит по нему, тем самым даёт понять, что пора выдвигаться, и мы направляемся к припаркованному пикапу. Почему-то я хорошо запомнил своё удивление насчёт того, что бабушка села за руль. Мне всегда казалось, что она не умеет водить, что пикап — машина Дэвида. Но вот она садится на водительское сидение, пристёгивается и терпеливо ждёт, пока я справлюсь с ремнями безопасности. В их стареньком автомобиле они немного заедают, но дедушка уже успел научить меня ими пользоваться так, чтобы пристегнуться было гораздо быстрее. — Готово, — я улыбаюсь, поворачивая к женщине голову. И в уголках её глаз от улыбки ещё сильнее начинают виднеться возрастные морщинки. Мы трогаемся с места, и я смотрю в окно — наблюдаю за тем, как дядя Джефф помогает Грейс сесть в машину, и уже совсем не думаю о том, что мне бы тоже хотелось этого… нормальной жизни. Чтобы папа встречал меня со школы, чтобы улыбался и спрашивал, как у меня дела, чтобы ругал за плохие оценки и поощрял за хорошие. Чтобы он просто был у меня, хотя бы отдалённо похожий на отца Грейс. Я уже не думаю об этом, потому что понимаю, что это невозможно. И вместо этого перевожу взгляд на Мэри Маргарет и хмурюсь: — Что же всё-таки случилось? Она виновато поджимает губы, долго подбирая слова, а после бормочет, не сводя взгляда с дороги: — Эмма сказала, что сама тебе всё объяснит. — Поэтому не она приехала за мной, — в моём голосе слышны нотки детской обиды, будто у меня отобрали последнюю любимую конфету. Возможно, отчасти так и есть. Но я стараюсь переубедить себя, что не обижен, потому что это глупо. Хотя в то же время снова отворачиваюсь к окну, демонстративно, чтобы бабушка заметила это. Будто именно она может по одному щелчку материализовать в пикапе маму и Эмму. — Ты не рад меня видеть? — она пытается перевести всё в шутку, добавляя в свой тон притворную обиду, почти такую же по звучанию, как моя. Но я не реагирую. — Генри… — тяжёлый вздох. И мне становится стыдно от сказанных слов. — Она помогает твоей маме. Там всё… сложно. — Как всегда. Прости. Мы встречаемся взглядом, и Мэри Маргарет тепло улыбается: — Всё хорошо, милый. Конечно, я уже давно понимаю, что дело скорее всего в отце, он — наша главная проблема, даже если мама так не считает. Но я не озвучиваю свои догадки вслух и всю оставшуюся дорогу до дома сижу молча. Оказавшись в квартире, я не сразу замечаю разбитое зеркало в прихожей. Бабушка, подталкивая меня в ванную, бормочет, что всё уберёт, пока я буду мыть руки и переодеваться. Она и правда быстро убирается, даже слишком быстро, торопливо, будто скрывая улики, боясь, что я могу что-то понять. А потом варит последнюю горстку макарон, чтобы покормить меня, причитая, что по дороге надо было заехать в магазин. Сажусь есть, но кусок в горло не лезет. Хотя выглядит аппетитно — Мэри Маргарет умеет вкусно готовить. Даже несмотря на то, что это простые макароны. Эмма всегда говорит, что ей до кулинарных способностей своей мамы ещё учиться и учиться. Она пытается уговорить меня покушать, но я лишь бесцельно катаю макаронину по тарелке, думая, где же сейчас моя мама и что случилось. Ведь что-то же стряслось, что-то, видимо, очень плохое. Потому что такого ещё никогда не было, чтобы мама с Эммой внезапно куда-то уезжали, да к тому же звали бабушку посидеть со мной. Внутри неприятное чувство, будто все органы больно сжимаются сами по себе. И я стараюсь вообще не двигаться — шевелится только рука, которая держит вилку, — надеюсь, что это странное, пугающее ощущение пройдёт само собой. Но тут же забываю обо всём, когда слышу звук хлопнувшей двери. Моментально оказываюсь на ногах, моментально влетаю в прихожую и врезаюсь в… кого-то. Слышу приглушённый вздох, а после чувствую, как меня начинают придерживать чьи-то руки, чтобы я не упал. Поднимаю голову и понимаю, что это дикое чувство внутри меня проходит так же быстро и незаметно, как и наступило. — Эмма! — губы растягиваются в детской абсолютно радостной улыбке. — Хэй, парень, — она как-то неловко приобнимает меня, а я как преданный щенок прижимаюсь к ней настолько сильно, насколько в принципе способен. — Ты приехала, — шепчу я, вдыхая знакомый запах кожаной куртки. Но после резко отстраняюсь и как-то даже немного испуганно спрашиваю: — А где мама? Эмма молча отходит в сторону, предоставляя мне возможность разглядеть стоящую за ней женщину. Господи, столько лет прошло, а я до сих пор помню это так, будто всё случилось буквально пару минут назад. Помню, как я, совсем ещё ребёнок, смотрю на абсолютно разбитую женщину, которая является единственным родным человеком, самым главным человеком в моей жизни — моей мамой. Помню её подрагивающие руки, её дрожащие губы, такие красные, будто она днями кусает их, её щёки в чём-то тёмном — потёкшая тушь, её блестящие покрасневшие глаза, которые на одно мгновение встречаются с моими, но этого хватает, чтобы я увидел это. Увидел самый настоящий страх, невероятное отчаяние, будто забрали последний глоток чистого воздуха, будто больше нет смысла жить. Знаете, я бы многое отдал, чтобы забыть этот взгляд раз и навсегда. Ещё ничего не зная, я чувствую, как без сопротивления падаю в тёмную бездну вслед за мамой, которая, кажется, там уже достаточно давно. Чувствую, как возвращается это неприятное ощущение сжатия всего внутри, оно будто удваивается, утраивается, и хочется сбежать от него далеко, настолько далеко, чтобы никто никогда не смог найти меня. Но я стою на месте, потому что не могу, потому что нельзя оставлять свою маму, которой сейчас является совершенно разбитая женщина, торопливо переводящая взгляд на то место, где ещё утром висело зеркало. Которая чуть передёргивает плечами и уже невидящими глазами смотрит в мою сторону. Которая приоткрывает кроваво-красные губы и хрипит. Хрипит так, будто весь день отчаянно кричала: — Папу сажают в тюрьму.

* * *

Эмма говорит, что его хотят посадить из-за наркотиков. Говорит, что ему светит от года до пяти лет. Говорит, что у неё есть хороший друг-адвокат, который поможет. Говорит это и не уточняет, с чем именно он поможет, пока боковым зрением наблюдает за мечущейся мамой, которая собирает вещи отца, потому что он останется под стражей как минимум до конца слушания дела. Говорит и смотрит мне прямо в глаза, честно, не пряча свои, не смотря в пол, не отворачиваясь. По её взгляду невозможно понять, как она относится ко всему происходящему. Становится ясно только одно — когда мы слышим внезапный грохот где-то со стороны прихожей, её глаза округляются от испуга, она моментально замолкает и за долю секунды пересекает расстояние до источника звука — она беспокоится. Беспокоится за женщину, которая упала на колени перед старой спортивной сумкой и закрыла лицо руками. Беспокоится за ту, рядом с которой осторожно присела, предварительно отодвинув сумку в сторону. Эмма Свон беспокоится за мою маму, крепко сжимая её в своих объятиях, несмотря на то что та не подаёт никаких признаков принятия заботы. — Не плачь, прошу тебя… — шепчет она, и мне становится неловко, будто я застаю их в чём-то слишком интимном, слишком личном. Начинаю жалеть, что побежал вслед за Эммой смотреть, что случилось у мамы. Нужно было сразу оставить их одних. Эмма справится одна. Она знает, как помочь. Но я продолжаю стоять как истукан и слышать (не слушать, я не хочу подслушивать их, по крайней мере, не сейчас): — Не надо, успокойся… Я помогу тебе, слышишь? Помогу… всё будет хорошо… Эмма будто начинает баюкать мою маму, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, а та плачет, вздрагивая всем телом и всё ещё пряча лицо руками. Эмма шепчет, что она обязательно поможет, что она вытащит отца на волю, что всё будет хорошо, а мне хочется кричать. Кричать, что, если отец вернётся, ничего хорошо не будет, как не было всё это время. Но я молчу, потому что знаю, что так сделаю маме только хуже. Молчу, давясь комом в горле, и даже не вздрагиваю от неожиданности, когда сзади ко мне подходит Мэри Маргарет и опускает руку на плечо, давая знак, что лучше их сейчас оставить наедине. Мы уходим ко мне в комнату, и бабушка садится со мной на кровать. Она просит, чтобы я достал учебники и мы начали делать уроки, но на лице её лишь беспокойство, которое говорит, что ей сейчас не до этого. Да и мне тоже. Сейчас никому нет дела до нормальной жизни. Если мою повседневную жизнь вообще можно назвать нормальной. Я как-то машинально достаю книгу, открываю на нужной странице, и мы оба, будто загипнотизированные, смотрим на какую-то схему. Мэри Маргарет бормочет себе под нос слова из схемы — объясняет мне или, по крайней мере, пытается объяснять, а я смотрю, не моргая, и слышу лишь одно — всхлипы моей мамы в прихожей. Они прекращаются, не могу сказать, когда точно, потому что я быстро теряюсь во времени, но прекращаются. Мама больше не плачет и вскоре появляется в моей комнате — робко заглядывает и бормочет: — Генри, мы с Эммой сейчас поедем по делам. Слушайся миссис Свон. Я киваю, стараясь не обращать внимание на покрасневшие от недавних слёз карие глаза, и поджимаю губы, когда мама натягивает подобие улыбки и скрывается в прихожей. Мэри Маргарет не сдерживает тяжёлый вздох, но я делаю вид, что ничего не замечаю, и мы возвращаемся к моему домашнему заданию. Теперь я честно пытаюсь вникать во всё, что говорит бабушка, хоть и не совсем получается. Мы успеваем сделать все уроки, сходить в ближайший магазин за продуктами, приготовить ужин, поесть и даже собрать рюкзак на завтрашние занятия, но мама с Эммой так и не приезжают. Я долго сопротивляюсь, когда Мэри Маргарет уговаривает меня пойти спать, потому что хочу их дождаться. Но сдаюсь прямо при просмотре какого-то нудного фильма, который явно по вкусу взрослой женщине за сорок, но совсем скучен двенадцатилетнему ребёнку. Я просто-напросто засыпаю, положив голову на колени бабушки, а она не тревожит меня до того момента, пока не приходят мама с Эммой. И то я просыпаюсь сам, услышав хлопок двери. Вскакиваю и бегу в прихожую, чтобы крепко обнять маму. Объятия только крепчают, когда я вижу всё такие же заплаканные карие глаза. А Эмма аккуратно кладёт свою ладонь на мою макушку. Её взгляд — молчаливое извинение, но пока не совсем понятно, за что. Я соглашаюсь пойти спать только когда мы прощаемся с Мэри Маргарет. Она говорит, что завтра ко мне приедет Дэвид, и уходит, не забыв тепло мне улыбнуться. Почистив зубы, уже иду в сторону своей комнаты, но невольно останавливаюсь, когда слышу из кухни приглушённый голос Эммы. Подхожу ближе, потому что хочу разобраться в том, что случилось с моим отцом. Да, как вы уже успели понять, в детстве я всё узнавал только благодаря подслушиванию, потому что ребёнку такое обычно не рассказывают. Потому что это не нормально. И, наверное, лучше бы я вообще никогда не подслушивал их разговоры. Возможно, так мне было бы легче жить. — Я сделаю всё, что в моих силах, Реджина. Отец дал номер Спенсера, он хороший адвокат, влиятельный человек в своих кругах. Мы вытащим его, доверься мне. — Обещай мне, Эмма, — я чуть вздрагиваю, когда слышу голос мамы, такой тихий, хриплый, с дрожью, пропитанной болью, от чего невольно сильно стискиваю зубы. — Пообещай, что Дэниел будет на свободе. Задерживаю дыхание и жду ответа Эммы. Жду как приговор и в то же время как единственный шанс… на что-то, похожее на последний шанс счастливого детства. Она какое-то время молчит, но я не решаюсь подглядеть за ними, потому что именно так всё время меня обнаруживают. Когда кажется, что ответа не последует, я уже смотрю в сторону своей комнаты и хочу бесшумно добраться до кровати, как вдруг слышу: — Обещаю. И мои руки непроизвольно крепко сжимаются в кулаки. — Спасибо… Эмма… спасибо тебе. Давлю в себе желание ворваться на кухню и громко сказать о своём несогласии, о том, что отец заслужил тюрьму, за что его там ни сажают. Он заслужил. Заслужил даже больше, чем просто пять лет тюрьмы. Заслужил все наказания мира, потому что так не поступают со своей семьёй. Потому что он не мой отец, он монстр. И, господи, если бы я тогда в свои двенадцать лет знал, как сильно был прав…