Простая история о великой любви

В четырнадцать лет я впервые серьёзно задумываюсь о будущем. Кем стану, когда вырасту. Именно в это время в школе появляется новый психолог, который даёт нам тест на профориентацию. Помню, как за день до теста я сильно ругаюсь с мамой, потому что она надеется, что я пойду по стопам отца. Звучит жутко, да, учитывая то, где он сейчас находится, но она имеет в виду профессию — юрист. Она говорит, как представляет меня в будущем успешным юристом в дорогом костюме и с золотыми часами, таким же красивым, как отец, а я на каждое её слово отрицательно качаю головой. Потому что не хочу. Не хочу закончить свою жизнь наркоманом, как мой дорогой папочка. Почему мы в итоге ругаемся? Потому что я так ей и говорю. Слово в слово. Возможно, я сейчас оправдываюсь, но не поймите меня неправильно — мне четырнадцать, в школе нам во всю твердят о проблемах переходного возраста, и в моей жизни уже начался период хлопанья дверями во время ссор с родителями и громкой музыки в колонках, подаренных Эммой на прошлое Рождество. Но проблема в том, что я ругаюсь с мамой не из-за каких-то глупых бытовых стычках, самореализации, «меня не замечают» или прочей подростковой пурги, а только по одной причине — отец. Я вижу наступающие слёзы на глазах матери и меня начинает тошнить. Тошнить от всей этой ситуации, от отца, который даже будучи далеко от нас, становится причиной её слёз, от самого себя, потому что именно я их провоцирую. Потому что мне кажется, что я действительно начинаю превращаться в отца. Поэтому я разворачиваюсь и ухожу в свою комнату. Хлопаю дверью, ведь я же чёртов подросток, желающий что-то доказать всему миру, не умеющий себя контролировать, делающий больно собственной маме. Уже два года прошло с тех пор, как отца посадили в тюрьму. Наша жизнь теперь кажется практически идеальной. По крайней мере, по сравнению с той прошлой жизнью, где я всё свободное время после школы прятался от неадекватного отца и слышал, как плакала мама. Теперь после школы я спокойно делаю уроки, иногда получая помощь от взрослых, если они не на работе. По вечерам частенько смотрим фильмы и играем в приставку, которую притащила Эмма из своей прошлой квартиры. А по выходным постепенно доделываем ремонт дома. Уже успели полностью переделать мамину и мою спальни. Да, мы занялись ремонтом. А с ремонтом появляется новая мебель. Мы выбросили тот старый и жутко неудобный диван из гостиной и поставили вместо него новый, раскладной, и Эмма даже начала подшучивать, что теперь ей есть где спать, когда они с мамой будут ссориться. Также мама уговорила Эмму купить новый шкаф для гардероба, который, к слову, у неё с некоторых пор намного увеличился. Новые платья, купленные ею самой и подаренные Эммой, новые наряды и украшения, у мамы появился огромный выбор одежды для любого случая, как и полагается каждой уважающей себя женщине. Мама стала выглядеть как богатенький босс (именно так мы с Эммой теперь её в шутку и называем), даже несмотря на скромную должность секретаря. Возможно, если бы она тогда закончила институт, у неё был бы хороший карьерный рост, но, увы, образование у неё незаконченное. Поэтому имидж успешной женщины поддерживается только внешне благодаря крутым переменам в жизни и стараниям Эммы. Внешне, но внутри, в кругу нашей маленькой семьи, дома, когда наступает вечер, всё становится настоящим, отягощенным неопределённым пугающим будущим. Отец скоро выйдет из тюрьмы. И, как бы то ни было, мама этому очень рада. Она ждёт его. Она раз в месяц ездит навещать его. Она улыбается, рассказывая мне о нём. А после замыкается в себе на весь день, как будто под трансом. Раз в месяц её словно меняют на ту женщину, которая почти каждую ночь проводила в кровати у сына и тихо плакала. Будто ничего не изменилось. Будто в соседней комнате спит пьяный отец. Будто я всё тот же маленький мальчик, который боится выходить из своей комнаты по ночам. Будто в нашей с мамой жизни не поселилась искра надежды в виде доброй и надёжной Эммы Свон. Но это же не так. Вот она совсем рядом. Сидит в гостиной, играет в приставку, сорит хлопьями прямо на диване, обещает маме прибраться. И прибирается. Она же пообещала. А после целует обиженную на неё маму и делает всё, чтобы та больше не обижалась. Вот так просто. Нужно сказать, что спустя столько времени проживания с Эммой под одной крышей, я в точности определяю у себя в голове, что вообще происходит. А происходит то, что Эмма Свон любит мою маму. Не просто как-то по-дружески, а по-настоящему, как должен был любить её муж. И она любит меня. Возможно, так же как должен был любить мой отец. И это мне кажется как никогда правильным. Наверное, самым правильным из всего, что происходило и будет происходить в моей жизни. Потому что мы… мы маленькая семья, ведь так? И когда я говорю об этом, о нас, я на самом деле подразумеваю именно её. Семья из нас троих — я, мама и Эмма. Какими бы мы ни были, независимо от того, что было у каждого из нас в прошлом, мы заботимся друг о друге, держимся друг за друга, помогаем друг другу. Мы семья. Та семья, о которой я мечтал в глубоком детстве и которую хочу построить в будущем самостоятельно. Благо несмотря на всё то, что происходило со мной в детстве, у меня всё же есть пример для подражания. Но в четырнадцать лет у меня немного другие проблемы. Сейчас, сидя на кровати, я обещаю самому себе, что сделаю всё, чтобы в тесте на профориентацию не вышло, будто я прирождённый юрист. Даже независимо от того, что тест сам по себе ни имеет, по сути, никакой ценности. Просто лишнее доказательство маме, что я не как отец. Маме и себе. После ссоры с мамой я не выхожу из спальни ровно до того момента, пока ко мне не стучатся. То есть до позднего вечера. Не услышав никакой ответной реакции на стук, дверь приоткрывается, и я вижу заглядывающую в мою комнату Эмму. Мы встречаемся взглядом, и она чуть улыбается: — Можно? Свон всегда активируется сразу же, как только узнаёт, что мы с мамой ссоримся. Правда, в основном, когда именно мама обижается на меня, а не наоборот. Она становится нашей нейтральной стороной, которая всеми способами старается загладить конфликт. И вправить мне мозги, естественно. На самом деле, взрослый я очень благодарен таким вот её разговорам по душам. И, честно сказать, сейчас мне их ой как не хватает. — Будто если я скажу «нет», тебя это остановит, — ворчу я, делая вид, словно всё ещё злюсь. — Нет, конечно, — она заходит, и я вижу перебинтованную руку. — Что случилось? — и злость как рукой сняло. Да, перебинтованной рукой Эммы Свон. Она легко пожимает плечами, так, словно просто ушиблась, когда, размахивая руками, что-то кому-то яро доказывала. Такое бывает, такое не опасно. Но не когда тебе бинтуют руку. — Врезала одному придурку на работе. — Я хмыкаю, вместе с Эммой смотря на покалеченную конечность, пока она поворачивает её, чтобы рассмотреть со всех сторон. — Просто царапина, — она снова пожимает плечами, улыбаясь. — А твоя мама раздула из этого трагедию и перевязала руку. Как же это похоже на маму. — Круто, — заключаю я. — Надеюсь, этому придурку было больно. Зелёные глаза с укором смотрят на меня, но я делаю вид, что не понимаю, с чего это. В конце концов, Эмма первая использовала слово «придурок». И вообще, все же знают, что дети впитывают всё как губка. Даже дети-подростки. Если бы я сказал это при маме, она бы обязательно сделала мне замечание, но мамы в комнате нет, поэтому в итоге Эмма мысленно машет на маленькую оплошность своей забинтованной рукой и с воодушевлением говорит: — Не то слово! Я сломала ему нос! Я смеюсь, даже не задумываясь о том, как надо сломать другому человеку нос, чтобы заработать себе «царапину». Но, скорее всего, Эмма просто не договаривает. Она всегда так делает, если вопрос касается её работы. Мы просто знаем, что эта работа достаточно опасна, а она лишь хочет нас оградить от лишних нервов. В этом вся Свон. — Я бы хотел работать как ты. Набивать всяким придуркам морду. — Не думаю, что твоя мама это одобрит, — осторожно бормочет Эмма и, как-то неловко чуть потирая пострадавшую руку, сжимает губы в тонкую полоску. Но я не замечаю возникшего напряжения или, скорее, сам становлюсь его причиной и поэтому не придаю значение, и говорю, не пытаясь скрыть сарказм: — Ну, конечно, она же хочет, чтобы я стал юристом как любимый папочка. Эмма сразу мрачнеет и, садясь на край кровати, произносит: — Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. — Естественно, — фыркаю, уже начиная злиться. — Это мама тебя отправила? У них уже давно выработалась тактика — если я не слушаю одну, то обязательно послушаю другую. Признаюсь, в большинстве случаев со мной это работает, но иногда я всё-таки могу дать отпор обеим сразу, как бы сильно их не любил. — Какая теперь разница? Она тяжело вздыхает, потому что что-что, а серьёзные разговоры с мальчиком-подростком ей даются достаточно тяжело. Всё-таки быть нейтральной стороной, способной разрешить конфликт и вправить подростку мозги — сложная задача. Да и какими бы близкими не были у нас отношения, Эмма не моя мать, хоть и старается быть кем-то максимально похожим. Что и говорить, даже у самой мамы это не всегда получается. Но уже по другой причине. Ну, по крайней мере, у Эммы нет триггера в виде заключённого за решёткой наркомана. Мы молчим, и я невольно начинаю рассматривать её, уставшую, но в то же время свежую — скорее всего, приняла душ после возвращения с работы. Её тонкие полуопущенные губы чуть приоткрыты, будто она хочет что-то сказать, но долго подбирает правильные слова. Она аккуратно двигает пальцами пострадавшей руки и уголки губ чуть подрагивают в усмешке над возникшей в голове мыслью, которую кроме неё никто больше не узнает. Я смотрю на неё и думаю… ведь я совсем её не знаю. Казалось бы, мы знакомы уже столько лет, уже два года живём под одной крышей, но я практически ничего не знаю о ней. Как она познакомилась с моей мамой? Знала ли она отца ещё в те времена, когда он был адекватным? Почему она столь долгое время помогает нам? Помогает всем, чем может, возможно, даже отдаёт чуть ли не последние деньги. Кто ты такая на самом деле, Эмма Свон? Какую историю скрываешь? — Почему ты выбрала именно эту профессию? Почему охотница за головами? Она не сразу отвечает, как-то грустно и даже смущённо улыбается, смотрит в сторону, не зафиксировав взгляд на каком-то определённом объекте. Вспоминает и одновременно думает, что можно мне рассказать, а что нет. Типичная скрытая Свон. — Просто… я хотела работать в полиции, быть копом, но, — Эмма поворачивает лицо в мою сторону, и я вижу, как она криво улыбается, — меня выперли из академии. — Серьёзно? — ошарашено спрашиваю я и чувствую, как брови поднимаются вверх от удивления и недоверия. Кивает. — За что? На лице Свон появляется кривоватая улыбка, но какая-то слишком мрачная, она ухмыляется, будто собственным мыслям, и опускает взгляд. Снова подбирает слова. — За неуспеваемость, — наконец, уклончиво бормочет она. Эта улыбка не пропадает, словно Эмма смеётся сама над собой. Больше она не поднимает взгляд, будто что-то можно прочитать прямо по её глазам. Слова теперь начинают звучать безэмоционально, глухо и монотонно: — Я не смогла восстановиться и через некоторое время отец связался со своим другом… мистером Спенсером… да, с тем самым… И я стала охотницей за головами. Открываю рот, чтобы задать интересующий меня вопрос, но тут же его захлопываю — она больше ничего не скажет, это очевидно. Если Эмма уходит от конкретного ответа, говорит общими фразами, её не заставишь. Никогда. Пока она сама этого не захочет. Поэтому приходится отступить. Вернёмся к моему упрямству: — Я тоже хочу работать охотником за головами. Она кривится, так, будто съела лимон целиком, и протянуто стонет: — Генри, нет. Только не начинай. — А чего начинать? — меня это почему-то забавляет, и я фыркаю, складывая ноги в позе лотоса. — Я продолжаю разговор мамы. Судя по маминой логике, мне надо быть похожим на кого-то. И, по её мнению, на отца. — Генри… — Почему я не могу сам выбрать, на кого хочу быть похожим? — Генр… — Я хочу быть похожим на тебя! — Нет, Генри! Перестань! — Эмма вскакивает с места. Можно решить, что она в бешенстве, но это не так. Она растеряна, она не знает, что сказать, потому что понимает, что в какой-то степени я прав. Даже если я жутко утрирую. — Кем угодно, только не охотником за головами. Кем угодно… экономистом, маркетологом, музыкантом, да хоть уборщиком… только не грёбаным охотником за головами, Генри, это опасно! — Тогда почему ты им работаешь? Мы встречаемся взглядом — она мрачная, словно туча, я хмурый и упрямый, пытаюсь стоять на своём до последнего. Мы смотрим друг на друга. Долго смотрим, молчим, пока Эмма не садится на корточки передо мной и не начинает тихо говорить: — Потому что у меня не было выбора. А у тебя он есть. Реджина хочет, чтобы ты стал юристом, это её право, она твоя мать. Но твоё право выбрать для себя лучший по твоему мнению вариант. — Тогда зачем ты пришла сюда? Чтобы сказать то, что я уже знаю? Что у меня есть право выбора? — Нет, — Свон со вздохом встаёт и касается неповреждённой рукой бинта. — Я пришла сказать, чтобы ты перестал вести себя как задница со своей матерью. Она хочет для тебя только лучшего. А юрист вполне неплохая профессия… востребованная… — Я. Не хочу. Идти. По стопам. Отца. Мне кажется, меня не слышат, не понимают, не хотят даже попытаться. Все говорят одно и то же, все желают лишь одного. Все, даже Эмма. В горле собирается горький ком предательства, который хочется выплюнуть как можно быстрее, избавиться от всего, от всех, кто меня не понимает. Сжимаю руки в кулаки и отворачиваюсь, сдерживая себя, чтобы не сорваться. Она сейчас уйдёт, и я снова останусь один в комнате. Надо только подождать. — У тебя и не получится, — Эмма усмехается, что привлекает моё внимание, и я невольно поднимаю глаза. Она улыбается, спокойно, будто пару минут назад мы говорили о погоде. — Ты совсем не похож на Дэниела, Генри. Запомни это. Ты не он. Ты гораздо лучше. И даже если ты поступишь на юридический факультет, ты не станешь им. Поверь мне, я знаю, что говорю. — Почему мама хочет, чтобы я был как он? — Нет, — она качает головой, — не так. Она хочет, чтобы ты стал тем идеалом, который она представляет в своей голове. Которым не стал твой отец. Не сердись на неё. В конце концов, я не думаю, что Реджина будет закатывать истерику, если ты пойдёшь работать уборщиком. Эмма смеётся, и я, пытаясь натянуть на дрожащие от вырывающегося смеха губы оскорблённую маску, толкаю её в бок. Не выдерживаю и смеюсь вместе с ней. И вот так просто, как кажется на первый взгляд, Свон снова разруливает наш небольшой конфликт, давая ответы на беспокоящие меня вопросы, но в то же время становясь причиной на возникновение новых не менее волнующих. В тот вечер я мирюсь с мамой и обещаю ей подумать насчёт будущего в сфере юриспруденции. А сам начинаю всерьёз задумываться, кем хочу стать. Составляю список профессий и гуглю информацию про каждую. Юрист в списке на последнем месте. Но, как оказывается на следующий день, этот список мне больше не нужен. Результат теста показывает, что моё призвание — журналистика. Поэтому я тут же записываюсь в соответствующий школьный кружок, чтобы в будущем узнать, что я вообще-то неплохо пишу. Мама, на удивление, не обижается. Возможно, опять же из-за Эммы. Как у Свон получается это делать — не знаю. Какая-то невероятная суперспособность — влиять на мою маму. Но, к сожалению, как оказалось, эта суперспособность имеет свой срок годности…