Простая история о великой любви

Время бежит быстро. Очень быстро. Я бы сказал, до какого-то крайнего безумия, потому что лично для меня эти три года, которые должны были кардинально изменить жизнь нашей семьи, пролетели за три дня. И самое обидное — сколько бы я ни тешил себя надеждами, жизнь на самом деле не изменилась. Ни у мамы, ни у Эммы, ни даже у меня. Да, за три года мы сделали ремонт. Да, за это время я понял, что такое спокойная жизнь без наркомана в соседней комнате. Да, я подрос и нашёл себе самое настоящее увлечение — писательство. Но это всё, в остальном жизнь такая же, какой была всегда. Мама всё так же твердит об отце, Эмма всё так же ругается с ней из-за него и заботится о нас, как может, а я всё так же мечтаю о настоящей перемене в жизни. Обложка сменилась, но суть — нет. Чем ближе день освобождения отца, тем сильнее накаляется обстановка в доме. У мамы часто меняется настроение: то она твердит о том, как не может дождаться его возвращения, то затихает и замыкается в себе или ругается с Эммой. В то же время Эмма делает всё, чтобы избежать ссоры, но видно, что у неё не получается — сложно контролировать себя, когда человек, который тебе дорог, боготворит наркомана и алкоголика. Поэтому они ругаются, с каждым днём всё чаще, всё громче, тяжелее. И Эмма просит меня, умоляет, чтобы хотя бы я молчал и не вступал с мамой в ссору. Что я и делаю. Пытаюсь, по крайней мере. Что ж, нужно сказать, что у меня почти получается. Ну, мы с мамой ругаемся реже, нежели они со Свон. Так что это можно считать неким успехом, наверное. Не знаю, когда наступила точка невозврата. Не знаю, что именно послужило главным препятствием для лучшего исхода судьбы нашей маленькой семьи. Я, честно, не знаю. Или просто не хочу знать. Но именно за день до освобождения Дэниела Колтера случилось то, чего я боялся на тот момент в свои пятнадцать лет больше всего. Сейчас полдвенадцатого ночи. Эмма настояла на том, чтобы я поскорее лёг спать ещё в десять, поэтому после небольших споров, что я уже не маленький, мне всё-таки пришлось пойти спать где-то около одиннадцати. Поэтому в полдвенадцатого я ещё не сплю, просто лежу в кровати и пялюсь в потолок, думая, что будет завтра. Отец возвращается. Завтра он уже будет дома. Снова будет жить с нами? Спать в своей кровати? Значит, вернётся та жизнь, от которой я хотел бежать на протяжении всего своего детства? А Эмма?.. Она уйдёт? Снова будет появляться раз в месяц и давать нам немного денег на еду и квартплату? Какой был смысл сажать отца в тюрьму, если после окончания срока всё вернётся на свои места? Какой был смысл Эмме жить с нами? Какой тогда вообще был смысл этого всего? Я знаю, что не смогу уснуть, и даже не пытаюсь заставить себя. Понимание, что уже завтра вернётся мой ночной кошмар, застревает горьким комом у меня в горле, и появляется сильное желание выпить воды, чтобы как-то избавиться от этого неприятного ощущения. Поэтому, недолго думая, я вылезаю из нагретой кровати и иду на кухню, мельком смотря на время. Полдвенадцатого ночи. Выхожу из своей комнаты и меня тут же накрывает чувство, будто мне опять десять лет, я забываю тетрадку на кухне, где делал уроки, и случайно подслушиваю разговор мамы и Эммы. Тот, который не должен никогда слышать. Как и сейчас не должен. Но я встаю как вкопанный и прислушиваюсь, одновременно ненавидя себя за это и уговаривая вернуться в кровать. — …приезжает. — Я знаю. — Так больше не может продолжаться. — Я знаю. — Перестань повторять одно и то же! Ты же понимаешь, что пора принять решение. — Решение? — мама усмехается. Я слышу издёвку в её смехе. Жёсткую, холодную, какую она практически никогда не использует, отчего бегут мурашки по спине. — Какое решение я должна принять, по-твоему? — Выбрать между своим мужем и мною с Генри. Глаза расширяются, я автоматически делаю шаг в сторону кухни и наклоняю голову так, чтобы было лучше слышно. Сердце тут же начинает биться чаще и громче. Такое ощущение, что сидящие на кухне могут услышать меня по одному бешеному сердцебиению. — Тобою с Генри? Ты хочешь отобрать у меня родного сына? Ты в своём уме, Свон?! — голос почти срывается на крик, мама тяжело дышит, я даже могу представить, как она начинает краснеть от злости. — Нет! Господи, нет, Реджина, о чём ты говоришь? Я бы никогда так не поступила! — поспешно говорит Эмма, явно стараясь ту успокоить. — Я говорю о другом. О жизни, которая ждёт Генри дальше. Со мной или с… — …с родным отцом! — интонационно выделяет мама, и я невольно вздрагиваю, попутно представляя, как одновременно со мной вздрагивает и Эмма. — И дураку ясно, что ему будет лучше, если в его жизни будет присутствовать отец. — Ты сама понимаешь, что говоришь? — теперь Эмма повышает голос, от чего на мгновение я перестаю дышать и слушаю, что будет дальше. — Ты!.. — Нет! Замолчи, Реджина! На этот раз ты выслушаешь меня до конца! — грохот, будто кулаком по столу. Скорее всего, так и есть. — Пойми, наконец, на что ты обрекаешь собственного сына! Разве он был счастлив, когда Дэниел был на свободе? Каким он был, Реджина? Ну же! Молчишь? Потому что знаешь, что он ходил в старых рваных вещах, мало ел и избегал случайных встреч в квартире со своим папочкой. Кто покупал ему вещи? Кто покупал домой продукты? Кто? Дэниел? Ты? Генри? Я, — она замолкает, буквально на секунду, чтобы этим молчанием выделить последнее слово. — Я делаю всё для парня. Для тебя. Из кожи вон лезу, чтобы помочь вам, чтобы вы ни в чём не нуждались, чтобы вы были счастливы. — Мы будем счастливы, когда Дэниел вернётся домой, — мама выплёвывает эту фразу, успевая вставить её в монолог Свон. Меня словно ударяют её слова током, и я начинаю пятиться назад до тех пор, пока спиной не чувствую дверь в свою комнату. Нет. Я должен знать, что будет дальше. — И ты не отберёшь у нас сына. Никогда, слышишь? — Ещё раз говорю: я не отбираю у тебя сына. Я хочу оградить его от наркомана и алкоголика. — Он сказал, что завязал… — Ты серьёзно ему веришь? — Эмма смеётся. Смех, смахивающий на истерический. Но она быстро берёт себя в руки: — Думаешь, в тюрьме нет этого всего? Нет наркотиков? Ты глубоко ошибаешься, Реджина. Поверь мне, уж я-то знаю! — Перестань. — Он опять повиснет на твоей шее и будет забирать всё до цента. — Прекрати. — Он разрушает вашу с Генри жизнь, понимаешь? — Эмма, хватит! — мама кричит, отчаянно, будто эти слова причиняют ей физическую боль. Но, возможно, так и есть. Только боль в данном случае моральная. Дальше оглушающая тишина, которая длится, как мне кажется, целую вечность. И всё это время я ломаю пальцы на руках и борюсь с желанием вбежать на кухню, встать на сторону Эммы, чтобы умолять маму не пускать отца домой. Потому что мне страшно. Кто бы знал, как же мне страшно. Чёрт возьми. — Я не могу смотреть на то, как он истязает вас, — хрипло говорит Эмма, разрушая молчаливое напряжение между ними. — Тогда не смотри, тебя никто здесь не держит, — голос мамы теперь звучит спокойно, будто она надевает маску безразличия. — Держит, — только отвечает на это Свон и тяжело вздыхает. — Тебе придётся сделать выбор: я или Дэниел. Выберешь его — я просто уйду. Навсегда. Кажется, я начинаю задыхаться. Хочу громко кричать «нет!», настолько громко, чтобы остановить их, оглушить своим протестом, чтобы они не слышали друг друга, не слышали свои собственные мысли, которые загоняют нашу маленькую семью в тупик и беспощадно разрушают её. Но я молча стою на месте, не могу издать ни звука. Задыхаюсь в собственной тишине. Мама не отвечает. Почему? Почему ты молчишь? Разве выбор не очевиден? Разве тебе не было хорошо рядом с Эммой? Разве нам не было хорошо? Почему, чёрт возьми, ты молчишь?.. — Я больше так не могу. Я устала. Я не хочу быть твоим запасным вариантом, Реджина. Она говорит это, а я чувствую, как трясутся мои руки. Как больно сжимается сердце от каждого слова. Её голос звучит слишком спокойно, смиренно. Будто Эмма уже знает, чем всё кончится. Будто она видит эту сцену не впервые, уже успела прокрутить её в своей голове тысячу раз. И каждый из них мамин ответ всегда одинаковый: — Ты прекрасно знаешь, что я выберу его. Господи, кто-нибудь, скажите, что мне это только снится. Умоляю. Прошу, хоть кто-нибудь… В этот момент мы с Эммой будто меняемся местами. Теперь я буду много лет прокручивать их разговор в голове тысячу и тысячу раз и всё время думать: что бы было, если бы мама ответила по-другому. Но самое ужасное то, что я знаю — она бы никогда не ответила по-другому. И Эмма тоже знает об этом. Дальше звучит то, что я хочу стереть из своей памяти раз и навсегда: — Я люблю тебя. — А я люблю Дэниела и всегда любила. И ты это знаешь. — Знаю… — голос надрывается. Это первый и последний раз, когда я слышу, как надрывается, буквально ломается от боли голос Эммы Свон. Я бы многое отдал, чтобы забыть это навсегда. Судорожно сглатываю. Противный скрипучий звук — отодвигается стул. Несколько шагов в сторону двери, тяжёлый вздох, пропитанный невыносимой болью. — Могу я… — дрожь в чужих словах будто передаётся мне по воздуху, от чего бегут ледяные мурашки по телу, и только сейчас я понимаю, насколько мне холодно, — я хочу… поцеловать тебя в последний раз. — Эмма… Шаги, тихие, неуверенные. Еле слышный шёпот: — Пожалуйста. Тишина. Она длится некоторое время, после чего резко обрывается открывающейся дверью кухни. Эмма пролетает по коридору мимо меня прямиком в спальню. Я почти решаю, что она меня не замечает, но в самый последний момент, когда её рука касается дверной ручки их с мамой комнаты… маминой комнаты… она смотрит на меня. Секунда, и она поспешно отворачивается, стараясь что-то стереть тыльной стороной руки на щеке. Исчезает в комнате и начинает собирать вещи. Вот теперь я понимаю, что это конец. Конец всему. Каждой минуте, секунде счастья рядом с двумя любимыми, родными дня меня людьми. Наверное, так же чувствуют себя дети разведённых родителей. Не знаю. Мне остаётся только мечтать о разводе своих. Какая ирония, не правда ли? Ведь любовница матери оказалась гораздо лучше её мужа. По крайней мере, для ребёнка. Пока Эмма собирает чемодан, мама не выходит из кухни. Там тишина, продолжает гореть свет. И я, честно сказать, до сих пор не знаю, что там происходило с ней. Плакала ли она? Или терпеливо ждала, когда Свон уйдёт? Что вообще творилось на душе моей матери на самом деле? Сам я так и не могу сдвинуться с места. Ноги не слушаются, они словно намертво приклеены к полу, глаза метаются между кухней и спальней, руки не перестают дрожать, а сердце — бешено стучать. Не знаю, сколько я тут стою, полностью погружённый в полумрак прихожей и собственную бесполезность в данной ситуации. Не могу сказать, долго или совсем немного. Но в итоге Эмма выходит из спальни и тяжело кидает у входной двери огромную сумку, очевидно, со своими вещами. Я смотрю на неё, а она сознательно избегает встречаться со мной взглядом. Не смотрит, делает вид, что не видит молчаливого мальчика. Она без слов натягивает сапоги, накидывает красную кожаную куртку и, не застёгивая на ней молнию, уже тянется к ручкам сумки, но в последний момент останавливается. Наконец, смотрит прямо мне в глаза. — Ты обещала. Никогда не забуду тот её взгляд. Точно такой же, какой был в день, когда я говорил ей, что не надо спасать отца от тюрьмы, что мама из-за него снова будет плакать. Взгляд утопающего, которого невозможно спасти. И если тогда я увидел его на короткий миг, то сейчас Эмма даже не пытается его скрыть. Возможно, у неё просто не получается. Возможно, она просто больше не видит в этом смысл. Только конец, самое дно. Она долго смотрит на меня вот так, от чего мне становится холоднее, а в душе начинает что-то зарождаться. Неприятное, горькое, больное, тёмное. — Генри, пожалуйста… — Ты обещала! Обида. Она на секунду закрывает глаза, будто пытается скрыть утопающего глубоко в себе, что не удаётся, и медленно приближается ко мне. Когда равняется со мной, она не садится на корточки, как делала это когда-то давно, потому что мы с ней теперь почти одного роста — я быстро вырос за это лето. Полуопущенные губы подрагивают, она старается выдавить грустную улыбку. Не получается. — Некоторые обещания невозможно сдержать. Но ты же обещала остаться с нами… Так останься. В эту самую секунду мне кажется, что это так легко. Это, ведь, действительно, легко. Просто остаться. — Не слушай маму… ты же знаешь, она… — В первую очередь, она твоя мама, — твёрдо говорит Эмма. — И я хочу, чтобы ты запомнил это раз и навсегда. Она твой единственный родной человек. — Не единственный. У меня есть ты. Зелёные глаза напротив моментально заполняются слезами. Рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, но, видимо, этим словам так и не суждено быть произнесёнными. Она касается прохладными пальцами моего лица, нежно гладит по щекам, внимательно рассматривая меня, словно запоминая. А я всё никак не могу пошевелиться. — Ты стал таким взрослым, — проговаривает она совсем тихо. — Самостоятельным, рассудительным юношей. Я так тобой горжусь, Генри. По скулам одной из самых сильных женщин, которых я когда-либо знал, бегут слёзы, но она не обращает на них внимание. А я провожаю их взглядом, потому что больше не могу смотреть ей в глаза. Не получается. Слишком тяжело. — Береги маму, — шёпот, после которого Эмма оставляет на моём лбу невесомый поцелуй. В последний раз проводит пальцами по моим щекам, улыбается дрожащими губами и отворачивается — уходит обратно к двери. Когда она не без труда поднимает свою сумку, я продолжаю стоять на том же месте, примёрзший к холодному полу босыми ногами, и ощущаю внутри вмиг появившуюся боль словно шрам от предательства с нарушенным обещанием. Эмма открывает дверь. Обида начинает душить меня, и я не знаю, куда себя деть, как с этим справиться, поэтому хриплю, чувствуя, как холодные солёные капли попадают мне в рот: — Я никогда тебя не прощу. Она замирает буквально на секунду, и мне уже кажется, будто вот-вот обернётся, посмотрит мне в глаза и останется. Сдержит обещание. Будет рядом с нами всегда. Но этого не происходит. В следующее мгновение Эмма перешагивает порог и закрывает за собой дверь. «Я никогда тебя не прощу, Эмма Свон», — повторяю это как мантру, смотря пустым взглядом на закрытую дверь. «Никогда не прощу», — говорю про себя, когда возвращаюсь в свою спальню и сажусь на кровать. «Никогда», — крутится у меня в голове, когда закрываю отчего-то мокрое лицо руками. Но в ту же ночь прощаю её. Я прощаю тебя, Эмма Свон.