Простая история о великой любви

В комнате раздаётся шум клацанья по клавиатуре. Довольно темно, только экран макбука да подсветка клавиш — единственные источники света. Скрючившись в одной только мне удобной позе, сижу, полностью погружённый в свои мысли, и никого не трогаю. Вот правда, никого не трогаю и никому не мешаю. Честно. Открывается дверь, и в комнату бесцеремонного, собственно, как всегда, влетают. Распахивают плотные тёмно-синие шторы, давая солнечным лучам свободно гулять по спальне, и демонстративно встают предо мной, скрестив руки на груди: — Ты завтракать собираешься? — Угу, — мычу я, даже не удосужившись поднять глаза. — Ты хоть спал ночью? — Угу. — Всю ночь небось за компьютером сидел! — Угу… то есть нет, — я смотрю на стоящую передо мной женщину в деловом костюме, которая изучает меня недовольным взглядом, сжимая кроваво-алые губы в тонкую полоску. — Что? — Иди есть, — строго говорит мама, а после, поправляя и так идеально уложенную стрижку до плеч, направляется к двери. — Завтрак на столе, я на работу. Не сиди весь день дома, прогуляйся. — Я, вообще-то, работаю! — кричу ей вслед, но она, скорее всего, уже не слышит. Идёт вот уже третий год нашей с мамой жизни в маленьком и достаточно уютном городе. Сторибрук немного странный… ну, по крайней мере, для меня. Тут все друг друга знают и все друг с другом в хороших отношениях. Многие праздники и даже некоторые дни рождения отмечают всем городом. Люди отзывчивые, добрые и настолько простые, что складывается впечатление, будто они все твои старые давно забытые родственники, которые, узнав о твоём существовании, моментально полюбили тебя и приняли в свою огромную дружную семью. Честно сказать, из-за того, что я вырос в большом и совсем не дружелюбном (по сравнению со Сторибруком) городе, отличающемся резкими, быстрыми действиями и горожанами, которым плевать друг на друга, Сторибрук поначалу казался мне некой сектой, каким-то образом переросшей в городок. Поэтому когда мы только переехали в наш новый дом, у меня несколько дней дёргался глаз из-за регулярных стуков в дверь — приходили горожане познакомиться с новыми соседями и добродушно приносили всякие пироги и торты. Когда порыв знакомства немного поутих и нам дали время на обустройство, я ещё долго не мог расслабиться, ища в людях подвох, которого, как оказалось, и не было. И мы с мамой просто начали жить. По-настоящему жить. Потянувшись, я всё-таки встаю с кровати, беру макбук и спускаюсь на первый этаж, где на кухне меня уже ждут оладьи и горячий кофе. Во время завтрака снова залипаю в ноутбук, потому что у меня уже горят сроки по статье. Да, кстати, я работаю журналистом. Внештатный сотрудник бостонской газеты, пишу и отправляю статьи удалённо, деньги капают на карточку, и меня это вполне устраивает. Ну, ещё подрабатываю в газете Сторибрука «Зеркало», куда меня с распростёртыми объятиями принял Сидни Гласс (видимо, потому что у него работают всего два человека) — странный тип, который, кажется, пытается приударить за моей мамой, но кроме пускания по ней слюней у него ничего не получается. И не получится. После всего того, что мы пережили, и благодаря тому, что нам выпал шанс по настоящему начать всё с чистого листа в городе, где почти никто не знает о нашем прошлом, мы с мамой стали как никогда близки, приглядываем друг за другом и практически всё своё свободное время проводим вместе. Поэтому кому если не мне отшивать обожателей моей матери, тем более таких мерзких, как Гласс. Я не был с ним груб… скажем так, я просто дал ему понять, что мама не ищет отношений (тем более с ним). Но статьи в «Зеркало» всё равно надо отправлять вовремя. Прикрепляю к электронному письму файл с только что дописанной статьёй и нажимаю на «отправить», после чего допиваю уже остывший кофе. Мою посуду и направляюсь на наш задний двор, который при покупке был просто идеально ровно постриженным газоном, но сейчас он представляет собой неплохой такой садик с яблоней и разными цветами. Кто бы мог подумать, что, чтобы избавить маму от алкогольной зависимости, всего лишь нужно дать ей участок земли и садовые принадлежности? Уж точно не я. Но вот он — сад, полностью обустроенный матерью, который каждое утро в обязательном порядке нужно поливать. А кто будет это делать? Конечно же я. Ладно, я не жалуюсь. Уж лучше поливать розы и ровнять газон, чем искать очередные потайные места с запасами алкоголя. Тем более мама доверяет мне только это, остальными садовыми делами она занимается исключительно сама на выходных. Она даже оформила подписку на журнал «Садовые секреты», и каждый месяц мне приходится садиться с ней в гостиной у камина и смотреть на фотографии разных цветов из очередного свежего номера. Нет, я всё ещё не жалуюсь. Не обращайте внимания на мои ворчания. На самом деле, я счастлив, правда, потому что сама мама счастлива. Этого достаточно. Мне большего не надо. Бездумно поливая цветы и наблюдая за тем, как капли воды постепенно начинают украшать ярко-зеленые листья, от чего те становятся блестящими под солнечными лучами, я не сразу замечаю, как меня зовут: — Мистер Миллс! Генри! Оборачиваясь на звук и вижу лысеющего рыжеволосого мужчину в круглых очках. Он с доброй улыбкой машет мне свободной рукой, пока другой держит за поводок далматинца. — Арчи, — бросаю шланг на траву и дохожу до калитки. Обмениваемся рукопожатием, не сдерживаюсь и глажу пса по голове. — Как жизнь? — Как всегда хорошо. Понго сегодня очень активный с утра, — он тихо посмеивается, глядя на четвероногого друга, который, услышав свою кличку, начинает вилять хвостом. — Сегодня в то же время? — Да, конечно, — спокойно киваю в ответ и в очередной раз невольно подмечаю, как легко теперь мне это даётся — говорить о приёме у доктора Хоппера. — Мисс Миллс тоже будет? — Разумеется. Понго начинает облизывать мою руку, от чего я усмехаюсь и чешу ему за ухом. Мимо проезжает машина шерифа и по привычке нам сигналит, мы с Арчи киваем в ответ — он с неизменно доброй улыбкой, а я сдержанно. Хм… опять? Любопытно. Поправив очки, Хоппер обращается ко мне: — Тогда до встречи. Мы пойдём. А ты смотри не преврати газон в болото, — он кивает в сторону брошенного шланга, из которого продолжает идти вода. — Не думаю, что твоя мама будет в восторге. — Чёрт! — добегаю до неизбежно образовавшейся лужи и хватаю шланг, после чего направляю его на куст с цветами. — Спасибо, — мы смеёмся, и Арчи, махнув рукой на прощание, уводит Понго в сторону парка. Не замечаю, как продолжаю посмеиваться себе под нос, рассуждая в мыслях, насколько быстро лужа успеет высохнуть до возвращения мамы. Возможно, придётся немного потянуть время после посещения Хоппера, например, предложить ей поужинать в кафе «У Бабушки», а потом просто не пускать на задний двор. Хотя солнце сегодня достаточно жаркое, возможно, всё решится само собой. Господи, веду себя как нашкодивший школьник. Закончив с садом, принимаю душ и переодеваюсь в чёрные джинсы и рубашку. Убираю макбук в рюкзак и не спеша иду в издательство «Зеркало», чтобы пару часов посвятить редактированию нескольких статей, а затем получить от Сидни очередное задание. Во время перерыва обязательно заглядываю в кафе, заказываю у Руби обед на вынос и направляюсь в ратушу к маме. Так… Подождите с вопросами, давайте всё по порядку. Откуда здесь Руби? И да, это та самая Руби — подруга Эммы Свон. Она переехала в Сторибрук в прошлом году, чтобы помогать своей бабушке с кафе, которое является их скромным семейным бизнесом. Сказать, что я был удивлён, когда увидел знакомую с детства девушку в нашем маленьком городе, — ничего не сказать. В день нашей встречи после долгой разлуки мы очень долго говорили. Были ли затронуты старые раны? Да. И не одна. И не только у меня. Мама, увидев в первый раз за долгое время Лукас, моментально побледнела, и на некоторое время замкнулась в себе. Честно сказать, я испугался, потому что решил, что она возьмётся за старое. Но всё обошлось. В основном, благодаря Хопперу, наверное. Что там дальше по очереди? Ах да, ратуша. Нет, мама за два года проживания в Сторибруке не успела стать мэром, это было бы странно. Но ей предложили стать помощником мэра — некого мистера Голда, странного типа, который явно что-то скрывает. У него есть какие-то невероятные связи, с помощью которых он слишком быстро восстановил мою мать в университете и так же быстро выдал ей диплом о высшем образовании. И не важно, что закончить обучение она должна была больше двадцати лет назад. Но, в общем, теперь у моей мамы есть не только неплохая работа, но и юридическое образование. И всё это было предоставлено подозрительно щедрым Голдом взамен на безукоризненную верность ему и смену фамилии. Да, теперь мама тоже Миллс. И как вы уже, наверное, догадались, именно этот шаг для неё был тяжелее всего. Думаю, оно того стоило, ведь теперь у матери есть хорошая должность помощника мэра, стабильная достаточно высокая заработная плата и уважение горожан. Голд очистил её репутацию, в том числе благодаря помощи в смене фамилии (хоть это и было самым малым). Дэниел Колтер и его тюремное прошлое больше никак не связаны с нашей семьёй теперь и с юридической точки зрения. Я, честно, не знаю, как всё это провернул Голд и, главное, зачем? Просто ради того, чтобы взять мою маму в помощницы? Слишком мелко для него… Работая с мистером Голдом уже два года, мама до сих пор мало, что знает о нем. Мужчина преклонного возраста, вечно шагающий по городу с тростью, улыбающийся наихитрейшей улыбкой с золотыми зубами и женатый на молодой Лесли Голд, которая спускает деньги своего мужа на различные тусовки, украшения, одежду и прочую ерунду. Его полное имя Барбара Голд, собственно, поэтому он предпочитает, чтобы его называли исключительно мистером Голдом. И не дай бог кто-то назовёт его Барбарой. К слову, Лесли тоже называет его по фамилии. Он не терпит разговоров о его личной жизни, о его семье, но в то же время, как говорит мама, у него периодически появляются бзики (видимо, сказывается возраст) и он начинает бормотать о Белфайере — его сыне, который сделал всё, чтобы разорвать с отцом контакты. В том числе он сменил своё имя, но благодаря связям Голд всё же смог его найти. Правда, мало чем это ему помогло — сын наотрез отказывается общаться с родным отцом. Забавно… вам ничего это не напоминает? Голда боится и одновременно уважает весь город. Никто не хочет иметь с ним дело, поэтому если в Сторибруке возникают какие-то проблемы, все обращаются к моей маме. Хотя, как мне рассказала Руби, и её успели прозвать Злой Королевой. Да, как оказалось, на работе она максимально строгая и требовательная. Возможно, это из-за влияния Голда. Он будто пытается натренировать её, воспитать в ней кого-то… кого-то похожего на него. Иногда мне даже кажется, что он увидел в ней преемницу. Как бы то ни было, поживем-увидим. Захожу в здание ратуши и без конца здороваюсь со всеми проходящими мимо сотрудниками, пока иду в сторону нужного кабинета. Достигая цели, я без стука захожу внутрь и хмурюсь — мамы на рабочем месте нет. Зато следующая дверь, ведущая в кабинет Голда, приоткрыта и оттуда слышен приглушённый голос: — Думаю, обсуждение данного вопроса вполне возможно, я предоставлю мистеру Голду все необходимые сведения. Да… — Заглядываю в кабинет и встречаюсь взглядом со знакомыми с детства карими глазами. Женщина с безупречным макияжем, в дорогом чёрном пиджаке и с идеальном маникюром, сидящая за огромным столом, заваленным кучей бумаг, улыбается мне и кивает на стул напротив. — Да, благодарю вас за звонок. До свидания. Кладу бумажные пакеты с обедом на кусочек стола, который каким-то чудом ещё не завален документами, и сажусь, по хозяйски облокачиваясь на спинку стула, так как понимаю, что кроме нас тут никого нет. — А где Голд? — как только трубка опускается на стол, спрашиваю я. — Якобы в командировке, — мама жестом показывает кавычки и усмехается. — Поехал к Кэссиди. Всю неделю ходил по кабинету и бурчал об этой встрече. Начинаем доставать еду — мать свой жутко полезный салат (да, теперь она любительница здорового образа жизни и всяких диет), а я бургер, на котором немного зависаю: — А кто такой Кэссиди? — потому что раньше я не слышал эту фамилию во время разговоров о работе. — Сын его… ну, этот… Белфайер. Он же сменил имя, — я киваю и начинаю разворачивать свой обед, пока мама нехотя заглядывает в какие-то бумаги. — Он теперь Нил. Голд поехал налаживать с ним контакт. А меня оставил разгребать все дела, — она машет на груду бумаг, а я, уже успевший откусить не маленький кусок бургера, только мычу в ответ. — Как у тебя дела, милый? — пухлые губы растягиваются в моей любимой с детства доброй улыбке, а карие глаза неотрывно смотрят на меня, пока я быстро пережевываю еду, чтобы внятно ответить на вопрос. — Нормально, — я пожимаю плечами, пытаясь вспомнить, что интересного произошло за сегодняшнее утро. — За тобой опять шпионил Локсли. Мама закатывает глаза, перемешивая свой салат. Качает головой и усмехается: — Он не шпионит. Видимо, он просто хотел помочь мне и подвезти на работу. — Я могу сказать ему, чтобы он отстал от тебя. Мне всё равно, что он шериф. Он мне ничего не сделает. — Зачем? — брови мамы непонимающе ползут вверх, она начинает моргать как наивный ребёнок, от чего я фыркаю: — То есть ты чисто случайно несколько дней подряд выходишь на работу раньше времени? — Не понимаю, о чем ты говоришь, — бормочет она, опуская глаза на салат. — Я выхожу раньше, потому что мне так удобнее — раньше освобождаюсь. — Ага, а Локсли как побитый щенок потом круги наворачивает вокруг особняка. — Генри… — её тон заставляет меня моментально заткнуться. — Я не хочу об этом говорить, — тихо говорит мама, и я невольно улавливаю нотки мольбы. Эта история про мою мать и Робина Локсли… она сложнее, чем кажется. Она не про неумелые ухаживания взрослого мужчины, в одиночку воспитывающего подростка, за женщиной, которая ему симпатична. Хотя это тоже имеет место. Их история началась намного раньше, когда меня ещё не было на свете. Они учились в одной школе. Да, удивительно, правда? Мир, действительно, тесен. Кажется, они даже нравились друг другу, но что-то случилось и из этого ничего не вышло. Мама ничего толком мне не говорит. Естественно, было бы удивительно, если бы она выложила всё, как есть. Это же моя мама… Но, думаю, суть я уловил — она до сих пор всё помнит, да и он, видимо, не может забыть. И ситуация настолько запутана и усложнена не так давно пережившими нашей семьёй проблемами, что мама просто ограждается от этого, даже не пытаясь разобраться. Но пока и правда не самое время копаться в давно забытых вещах, когда перед тобой груда не разобранной грязной и рваной одежды. То есть… я хочу сказать, что для начала надо разобраться с менее далёким прошлым, в котором был отец. Это наиболее болезненная и в то же время важная задача среди всех. Я просто хочу её защитить. Не хочу повторения ситуации. Не хочу новых болезненных отношений для неё. Хочу дать ей максимальное количество времени на реабилитацию, чтобы она жила для себя, а не для какого-то постороннего человека. Чтобы она поняла — можно жить, ни от кого не завися. И я говорю даже не о материальной зависимости. Возможно, я её слишком опекаю, но и вы меня поймите — я был непосредственным свидетелем, наверное, самых ужасных отношений, какие вообще могут быть между двумя людьми. И в таком случае… лучше жить в одиночестве, нежели терпеть или даже неким образом наслаждаться нездоровыми отношениями, какие были у моих родителей. Моя мама слишком много пережила, чтобы возвращаться на стартовую позицию. Мы недолго сидим в тишине. Мама продолжает задумчиво мешать салат, хотя он уже раз сто успел размешаться, а я откусываю уже маленький кусок бургера, потому что теперь что-то аппетита нет, вместо него появляется чувство вины, которое неприятно давит на глотку. Сколько раз мне повторяли, что на такие темы с мамой надо говорить аккуратно? — Хочешь обсудить это с Хоппером? — еле слышно спрашиваю я, частично надеясь, что меня просто не услышат. — Нет, — отрезает она, качая головой. — По крайней мере, не сейчас. — Прости, я… …идиот. — Нет-нет, всё хорошо, милый, — мама опускает свою руку на мою и улыбается, от чего мне становится легче. — Всё в порядке. Я улыбаюсь в ответ и увереннее продолжаю есть бургер.

* * *

Наверное, вы уже поняли, что Арчибальд Хоппер — семейный психотерапевт. Мы (да, именно мы, не только мама) посещаем его вот уже почти два года, и изменения налицо. Думаю, это вы тоже заметили. Возникает вопрос: как такой эффективный психотерапевт оказался в маленьком городке? Разве ему не место где-нибудь в огромном престижном центре или, например, быть личным семейным психотерапевтом каких-нибудь знаменитостей и прочих шишек? На самом деле, в начале своей карьеры он работал в не мало известном медицинском центре Нью-Йорка, но так как он родом из Сторибрука — тихого спокойного города, ему было тяжело принять бешеный ритм большого города, поэтому он вернулся домой и стал помогать своим друзьям, после чего через некоторое время стал психотерапевтом Голда, по совместительству продолжая помогать горожанам. Нужно ли говорить, сколько он получает за каждый сеанс с нашим мэром? Но будучи добрым и бескорыстным человеком, с простых людей он берет минимальные суммы. Тем более, зачем в Сторибруке много денег? Но не стоит всю заслугу вешать на Хоппера. Мама на самом деле взяла себя в руки в тот самый день, когда мы заговорили о переезде. Это было сложно, очень сложно, но она показала такую силу духа, что… я, правда, не знаю, как у неё это получилось. Будто в голове щелкнул выключатель, будто весь организм разом восстал против алкоголизма, желая жить. Возможно, также помогла смена обстановки — с переездом у нас буквально появилась возможность начать жизнь с чистого листа, так, как хотим именно мы. У нас появились новый дом, новая работа, новые знакомые, и благодаря всему этому мы смогли вдохнуть полной грудью. На самом деле, решение идти к Арчи не было принято быстро. Мама сопротивлялась, повторяла, что справится со всем самостоятельно, и у неё получалось, пока однажды она почти не сорвалась. Это случилось, когда я уехал в офис Сидни подписывать договор. Мама разбирала коробки, потому что после переезда их было слишком много. Думаю, до сих пор на чердаке осталось пару коробок со старым барахлом, до которых ещё не дошли руки. После подписания бумаг, я как обычно позвонил маме — теперь мы всегда были на связи. Это можно назвать контролем ситуации, но если обычно родители контролируют детей, то в нашем случае совсем наоборот. Я всегда в курсе, чем занимается моя мама, да и ей в какой-то степени легче держать себя в руках, когда периодически таким способом ей напоминают, ради чего она это делает. По крайней мере, я так думаю. Так вот… я ей позвонил после работы. И, видимо, как раз вовремя. Точнее, как позже сказала мама, звонок спас её за мгновение до совершения огромной ошибки. Я не знал, что произошло. Всё, что было — это мама взяла трубку и попросила, чтобы я приехал как можно быстрее. Она плакала и будто задыхалась, поэтому я, нарушая все правила дорожного движения, какие только мог, добрался до дома в максимально короткий срок. Весь оставшийся день мы в обнимку сидели у камина, в тишине, ни о чем не говоря. Что же произошло. Разбирая коробки, мама нашла старое черно-белое фото нас с отцом. Я совсем маленький, наверное, мне там всего год или около того, сижу у отца на руках, а он улыбается сквозь небрежную щетину. Молодой, ещё не превратившийся в отвратительного наркомана. И, как всегда говорила мне мама, но я никогда ей не верил, мы действительно чем-то с ним похожи. Только внешне, естественно. Именно это старое всеми забытое фото послужило триггером для мамы, из-за чего её будто заклинило и она почти сорвалась. Почти. На следующее утро мама согласилась записаться на приём к доктору Хопперу, тем более, как она сама объяснила свой внезапный порыв, мистер Голд, беря её на работу, настоятельно рекомендовал к нему обратиться. Думаю, зная сейчас, кто такой Голд, могу смело предположить, что он уже на тот момент знал если не всю, то ключевые моменты биографии моей матери, в том числе и борьбу с алкоголизмом, поэтому без условия посещать Арчи он бы не взял её на работу. К слову, на момент устройства на работу мама уже не выглядела как законченная алкоголичка. Просто как… не совсем здоровый человек. Выздоравливающий человек. И, наверное, стоит сказать мэру спасибо за то, что он закрыл на это глаза, таким вот способом дав ей шанс. Ведь кто бы ещё дал шанс явно нездоровому человеку? Но вероятнее всего, конечно, в первую очередь она решилась посетить Хоппера из-за той злосчастной фотографии, которая почти стала причиной возвращения на начальную точку болезни. Сейчас, спустя почти два года, эта фотография находится у меня в комнате. Нет, не для того, чтобы мама её большее не видела. Этот период уже побеждён, мы на сеанс даже приносим старые фотоальбомы, чтобы обсуждать фото и то, что мы чувствуем, глядя на них. Скорее всего, я её храню, чтобы лишний раз напомнить себе, что отец не всегда был таким. Он просто совершил ошибку. Ведь все люди совершают ошибки, так? И, глядя на маму, можно сказать, что практически любую ошибку возможно исправить. Хоть он и не смог этого сделать. Ненависть к отцу не прошла. И она никогда не пройдёт. Как и болезненная любовь матери к нему. Мы навсегда замурованы в этих чувствах, и нам остаётся только отпустить их, спрятать глубоко в себя, чтобы просто больше не вспоминать. Несмотря на то, что Хоппер говорит, что всё это преодолимо. Мы с мамой, каждый, посещаем психотерапевта по два раза в неделю. Один раз вместе, один — по отдельности. Делаем перерывы — я чаще, она реже, потому что ей такие сеансы нужнее. Думаю, вполне понятно, о чём говорит Хоппер с моей мамой. Об алкоголизме, о зависимости, о будущем без этого (которое уже наступило), о прошлом… о причинах всего, что случилось с ней. Ведь ничто никогда не происходит просто так. Он говорит, что всё началось в далёком детстве, как бы банально это ни звучало. С родителей, с воспитания, с зависимости от мнения старших. От мнения Коры, которая была первой и самой главной ступенью в психической болезни моей матери. Мне рассказывали, что Кора Миллс была тяжёлым человеком, она любила всё контролировать, была строга к себе и окружающим. Но я не знал, что она была главным тираном в семье. Как оказалось, ради невероятно жёсткой дисциплины в доме она держала в страхе всю свою семью. Даже Генри старший — мой дед — не смог долго сопротивляться ей и в итоге превратился в некую марионетку в руках собственной жены. Под чрезмерные опеку и контроль попала моя мать, которая с самого детства знала — повинуйся или тебя непременно накажут. А наказание у Коры было нещадное — это не просто какой-то домашний арест или запреты, это боль и унижения: ремень отца, палки, пощёчины… Таким образом, с самого детства моя мать была приучена к наказаниям, для неё это стало нормой. Их отношения с Корой она не считала нездоровыми. «Мама просто была строгой, держала всё под контролем», — говорила она Арчи. Запуганный отец и мать-тиран стали для неё единственным примером. Бьет, значит, любит. Так, вроде, говорят? Или… бьет, значит, заслужено. Такое ощущение, что моя мать придерживается именно этого. Причём только по отношению к себе. На меня в детстве она никогда не поднимала руку. Арчи говорит, что она, переехав от родителей в университетское общежитие, подсознательно искала себе некую замену собственной матери. И её поиски остановились на моём отце, который в начале хоть и не был ярко выраженным тираном, но, видимо, уже начинал проявлять некоторые симптомы, если это можно так назвать. Вот так мама сменила одного диктатора правил на другого, сама того не подозревая, но, как оказалось, болезненно желая этого. Забавно, что именно найдя себе нового «покровителя», у мамы появилась храбрость бросить вызов старому — она начала войну с Корой, стала ставить её перед выбором, даже получалось диктовать какие-то условия, из-за чего та была больше не в силах контролировать дочь, и она не смогла уберечь её (хотя бы раз разумно уберечь) от роковой ошибки — выйти замуж за чудовище. Независимость, говорит Хоппер, пугает мою маму. Она словно не знает, что с этим делать, что делать со своей свободой. Поэтому после смерти моего отца она стала глушить свою обретённую свободу алкоголем, чтобы стать зависимой хотя бы от него. Ведь никто больше не будет говорить ей, что делать. Никто не будет её наказывать. Тогда она накажет саму себя. Это звучит более, чем просто жутко. Это чудовищно. Но выглядит это в тысячу раз хуже. Как строгая мама в детстве смогла повлиять на практически всю жизнь дочери в будущем. И всё это не было любовью. Это был страх, больная привязанность, потому что большего мама не видела. Она просто не понимала, что есть любовь другая. Настоящая. Поэтому Арчи однажды спрашивает у неё… я становлюсь невольным свидетелем этого разговора, потому что он почему-то становится слишком личным для матери, когда идёт наше с ней совместное посещение психотерапевта… он задаёт ей вопрос. Всего один вопрос. — Вы когда-нибудь любили по-настоящему? Как любили своего папу, как любите своего сына. И мама молчит. Она долго смотрит куда-то сквозь журнальный столик — единственную преграду между нею и Хоппером. Смотрит не моргая, а я разглядываю её, пытаясь понять, о чём она думает. Эта тишина длится слишком долго, я уже решаю, что она не ответит, и смотрю на Арчи, чтобы как-то намекнуть ему об этом, но тот не обращает на меня никакого внимания, пристально следя за моей матерью. Знаете, пару лет назад я бы с уверенностью сказал, что в этот момент она думает о моём отце. Но сейчас, после всего, что уже было услышано и осознанно и мною, и ею, я не могу даже предположить, как она ответит. Я бы мог подумать о Локсли, который когда-то был ей не безразличен, а сейчас вызывает у неё какие-то неоднозначные эмоции, включающие в себя ностальгию и страх. Мог бы подумать о ком-то ещё, в кого бы она могла влюбиться в школьном возрасте… Об Эмме Свон… Мама моргает несколько раз, прежде чем хрипло еле слышно проговорить: — Наверное, нет… Психотерапевт кивает: — Хорошо, мы позже ещё вернёмся к этому вопросу. И даже если они возвращались к нему, это было уже не при моём присутствии. Но и не при её присутствии Арчи говорит со мной уже о другом страхе. О страхе за маму, об иногда чрезмерной заботе, о том, что я никого к ней не подпускаю. Потому что я не хочу, чтобы всё повторялось, чтобы мама снова страдала. Он говорит, что мама взрослая женщина, которая рано или поздно сможет найти человека, с которым проживёт оставшуюся жизнь. Нравится мне это или нет. И выбирать должен не я этого человека, а она. И я никак не смогу всю жизнь быть рядом с ней. Мы должны оба двигаться в сторону нашего будущего, которое, несомненно, будет тесно переплетаться, ведь мы одна семья, но я не смогу всю жизнь присматривать за ней. Она не ребёнок… да и не престарелая дама. У неё может быть всё впереди, а я лишь торможу её своей не всегда уместной заботой. Арчи улыбается, когда говорит, что я должен относиться проще к Робину Локсли. А у меня трясутся руки, как только я представляю его рядом с моей матерью, потому что он не заслуживает её. Она заслуживает большего — человека, который посвятит свою жизнь ей, который будет делать все ради неё бескорыстно и отдавая всего себя. Который всегда будет с ней честен, никогда не сделает ей больно, не станет причиной её слез. Человека с добрым и преданным сердцем. — То есть ты имеешь в виду Эмму Свон? — просто спрашивает он, и я невольно вздрагиваю, поднимая на психотерапевта ошарашенный взгляд. — Генри, этот период жизни нужно отпустить. Но я не могу этого сделать, сколько ни пытаясь убедить себя в обратном, будто уже давно отпустил. Я не знаю, говорит ли мама на приёме с Хоппером об Эмме, но дома мы ни разу так и не затронули эту тему, даже несмотря на то, что уже почти полгода мы относительно спокойно можем упоминать об отце. Совсем мало, всегда в нейтральных темах, но уже упоминаем. Думаю, это можно считать победой, ведь так? Поэтому сегодня, когда мы после очередного приёма у Хоппера едем домой, я сбрасываю звонок и, пока мама внимательно следит за дорогой, ведя мерседес, который одно время был моим, пишу смс, что перезвоню позже. Внешне не подаю вида, слыша простой вопрос «кто звонил?», и отвечаю, что с работы по поводу очередной статьи. Мама лишь кивает, а у меня внутри сердце стучит в бешеном ритме и что-то совсем не получается успокоиться. Подъезжаем к дому, и мама просит меня помочь ей с ужином, а я лишь машинально киваю, думая совершенно о другом. О недавнем разговоре с Руби, на который я решался слишком долго. О том, что она мне рассказала, что посоветовала. Как обняла в конце, сказав, что так будет правильно. Возможно, она ошибалась, но… у меня же тоже есть своя голова на плечах. Бенц останавливается, и я, пробурчав извинения, неумело вываливаюсь из машины и торопливо выхожу из гаража на задний двор. Достаю телефон и перезваниваю. Трубку тут же берут и я, даже не здороваясь, выпаливаю: — Да, Джонс? — И тебе привет, Генри, — фыркает тот. — Это было непросто, но я нашёл её. Эмму Свон. Некоторое время я молчу. Закрываю глаза, когда поднимается ветер, и пытаюсь отдаться вечерней прохладе, чтобы собраться с мыслями. Сердце всё также стучит в бешеном ритме. И такое ощущение, будто мне снова пятнадцать лет. Перед глазами встаёт образ светловолосой женщины в неизменно красной куртке. Её тонкие губы улыбаются мне, а в глазах стоят слёзы, потому что ей надо уходить. Навсегда. В трубке тактично кашляют. Я открываю глаза и смотрю на посаженую мамой яблоню. Правильно ли я поступаю?.. — Я слушаю.