Зондеркоманда "Х"

Все знали, что Зикс приедет, и с самого утра говорили об этом. Убийство и самоубийство не тот случай, который можно спустить на тормозах. За завтраком Левин старался двигаться осторожно, но говорил выразительно и прочувствованно: — Вы все, присутствующие здесь, — мои друзья и коллеги. Многих я знаю давно, — кивок в сторону архивариуса, — с кем-то только знакомлюсь, — взгляд на меня. — И я хочу поговорить с вами серьезно и откровенно. Мы солдаты СС, и наша жизнь подчинена одной цели — верно и преданно служить нашей великой стране и нашему фюреру Адольфу Гитлеру. Я старался не слушать. Стоял, смотрел на него и жалел, что не владею беспалочковой магией: “Оглохни” сейчас бы очень пригодилось. Он говорил, что думал и во что искренне верил, и это пугало. Говорил, мы элита, на нас равняются, а мы должны показывать пример. — …Но мы не уследили. Я лично не уследил. И в наших рядах иногда появляются преступники и убийцы. «Это не ты, это я не уследил», — думал я. Нужно было понять, остановить, влить в него зелья, не выпускать из виду. — …И поэтому от вас требуется постоянное внимание. Все, что не соответствует поведению и убеждениям офицера СС, необходимо замечать и искоренять. Уверен, вы поддержите меня. Вот так Рудольф Левин призвал нас внимательно присматриваться друг к другу. И пока все молчали, вспоминая погибшего Райсмана, я пытался совместить в голове Левина-ученого, Левина-строгого и азартного судью на кромке поля и того, с перевязанным плечом и теплыми руками, вот с этим несгибаемым оберштурмбанфюрером СС, для которого Гитлер — бог, и поклоняться ему он будет до конца своих дней. Совместить не получалось, это были слишком разные люди. Работа нашлась мгновенно. Довольный архивариус положил передо мной папку, полную торопливых перечеркнутых записей, нарисованных от руки карт, фотографий. То, что недавно привез рыжий Рушке из поездки в Дортмунд. Я полдня провел, расшифровывая и переписывая данные о ведьме, которая жила в шестнадцатом веке в Саксонии и бесславно сгинула в костре инквизиции. Я даже бы не удивился, окажись ведьма настоящей: слишком уж подозрительно знакомым был список найденных у нее когда-то ингредиентов для обрядов. За обедом уже чувствовалась общая нервозность. Нотцинг, резко повернувшись, толкнул оказавшегося сзади слугу с подносом и матерился, пока бедняга не убрался из столовой. Левин внимательно разглядывал всех, кто попадался ему в коридорах и комнатах. Я всегда был одет с тщательностью не привыкшего к новой форме человека, но под его взглядом вытянулся в струнку. Этого оказалось мало. Левин подошел ко мне и четко, деловито, словно так и надо, поправил повязку на моем рукаве, подтянул узел галстука и провел ладонями по погонам, стряхивая соринки. И пока я приходил в себя от непрошеной заботы, слегка хлопнул по плечу и удовлетворенно сказал: — Вот теперь отлично, Леманн. Лицо нашей команды, так держать. И пошел дальше. Еще не опомнившись от комплимента, я обернулся ему вслед. Навстречу шел Шренк фон Нотцинг в расстегнутом кителе, но к нему Левин даже не подумал прикасаться, только посмотрел так, что расслабленный Шренк расправил плечи и начал застегиваться на ходу. После обеда Левин заскочил в архив. Именно что заскочил: второпях хлопнул дверью так, что архивариус посмотрел на него с неодобрением, и, лавируя между стеллажами, начал пробираться ко мне. Он выругался, когда задел больным плечом полку, и встал передо мной. — Вот ваше первое задание, Леманн, — он положил на стол лист бумаги, — будем сравнивать методы дознания в южных областях страны и в северных. Есть у меня информация, что север так и кишел ведьмами и почти каждая пойманная созналась в колдовстве. А на юге в это время было гораздо спокойнее. Нужно узнать, в чем причина. Я почти уверен, что все дело в усердии, с которым инквизиторы выбивали признания. Нужны данные. Левин помолчал, глядя в окно, и задумчиво добавил: — А может быть, все проще, и ведьмы действительно предпочитали селиться на севере? Я успел захлопнуть рот и сделать вид, что все нормально, когда он опомнился, посмотрел на меня и добавил: — Жду вас перед ужином у себя со всем, что найдете. Вместо того чтобы подойти к карте или к полкам с папками, я сидел и смотрел на лист перед собой, на строчки, выведенные острым, быстрым, наклонным почерком, и думал: «Он же не серьезно? Он же ничего не может знать? Или может?» До ужина нашлось совсем немного. Я больше учился ориентироваться в архиве, и то, что нашел, было, скорее, счастливой случайностью. Но показать следовало и этот скудный улов. Перед дверью в кабинет я выпрямился, отдернул штору, постучал и, забыв дождаться разрешения, вошел. Левин, снова в одной рубашке, через которую просвечивал бинт, сидел, сгорбившись, над “Олимпией”, мрачно смотрел на истертые клавиши и курил. — Заходите, Леманн, — показал он рукой на стул и кивнул на машинку: — Собрался поработать, называется. Одной рукой не могу печатать. — Он откинулся на спинку стула. — Попробуйте-ка вы, а я подиктую. У вас, смотрю, совсем немного, до ужина управимся. Левин смотрел так пристально, что пришлось сесть и заправить лист под валик. Я не умел работать с этой штукой, но зря, что ли, мы с Роном проводили дни в гараже мистера Уизли с горами маггловского хлама? Правда, через три строчки выяснилось, что пальцы за головой все равно не успевают. Количество ошибок и опечаток оказалось таким, что Левин поморщился и выгнал меня из-за машинки. — Давайте тогда просто поговорим, Александр. Расскажите мне про Эриха. Вы познакомились в гитлерюгенд, и он на три года старше. Но общались? Что-нибудь можете рассказать о нем? Снова заныло сердце. Целый день получалось отвлекаться, и сейчас, когда я не ждал подвоха, нужно было снова вспоминать. Вспоминать о нем уже как о мертвом. — Мы почти не общались. Были в разных отрядах. Встречались только на соревнованиях, вместе бегали кросс. — А о чем же вы тогда разговаривали четыре дня назад у Северуса, неужели о кроссе? — У кого?! — Северус Александр. Римский император. Это его бюст украшает наш фонтан. Говорят, я на него похож, — Левин повернулся в профиль. Он не был похож. — Ну-у, если только совсем немного. Левин склонил голову к плечу и с интересом меня рассматривал. Словно ленился предъявить серьезные обвинения, но не прочь был смутить и понаблюдать за реакцией. Я очень надеялся, что сохранил невозмутимое выражение лица. — Эрих извинился, что не может помочь мне тут освоиться и показать замок, потому что много работает. Все-таки он единственный, кого я хоть немного знал. Я приготовился к дальнейшим расспросам, но Левину словно вдруг наскучила эта тема, он поменял позу, оперся на больную руку и зашипел. — Каждый раз забываю. Ладно, Леманн, не буду вас терзать. За вас и за меня скоро возьмутся дознаватели. Давайте поговорим о работе. Как прошел первый день на новом месте? Этот вопрос мне понравился. Начал я скованно, но Левин слушал внимательно, задавал вопросы, и мы поговорили о работе, с работы перескочили на мистику, потом на гипноз, потом на ведьм. И когда я очнулся, за окном давно стемнело, Левин снова курил и смотрел на меня так, что захотелось проверить, все ли пуговицы застегнуты. В кабинете пахло табаком и дождем. А я понял, что уже не делюсь теориями и не пересказываю содержание архивных документов, а рассказываю куски лекций профессора Бинса. Для маггла, вот как Левин, эта правда слишком невероятна, чтобы поверить, но я все равно напрасно рисковал. Однако у Левина получалось располагать к себе людей, когда ему было надо. А еще я заметил, что лист бумаги перед ним усыпан закорючками стенограммы. Он записывал за мной, что ли?! Пока я переводил дыхание, внизу ударил гонг. — Все, Леманн, идите на ужин, — Левин встал, — ваши теории, конечно, любопытны, но мы обсудим их в другой раз. Продолжайте работать над заданием. Собираться в гостиной до приезда Зикса нам запретили, и все двенадцать человек маялись от безделья в своих комнатах. А я, вспомнив Хогвартс, гулял по залам, сворачивал в коридоры и переходы, натыкался на прислугу, а потом искал дорогу назад. В одном закутке, у кладовых, я увидел, как мелькнуло что-то, похожее на край платья. Я ждал хлопка двери или лязга замка, но было тихо. Я заглянул за угол и замер в недоумении. В закутке никого не было. Только запертая снаружи дверь и каменные стены без окон. Куда же делась та девушка? Она словно просочилась сквозь стену. Я уже поворачивал к прачечной, когда послышались шаги и раздался стук в дверь. Едва я успел отойти за угол, как в нише между кухней и кладовыми показались люди. Я увидел, что Герхард Шмидт прижимает к стене одну из прачек. Но только дернулся, чтобы выйти, извиниться и не мешать свиданию, как услышал: — Если будешь кривить морду, все узнают, сколько в тебе жидовской крови, и ты, твои отец и сестрички окажутся там, где положено быть всем вам. Поэтому не вздумай никому сболтнуть. Я замер. — Нет! Что угодно, только не трогайте их. Я никому, клянусь, ни одной живой душе. — А раз так, дорогая Мариам, сейчас тебе будет очень хорошо. — Не называйте меня так! Я Мария! — Вот пока я тебя ебу, ты Мария. Поэтому не молчи и скажи, ты по мне соскучилась? Шмидт затеребил пуговицы на платье, потом дернул его вниз и схватился за грудь. Девушка ахнула. — Да, герр, соскучилась. — Как я просил меня называть? Забыла? Ну? — Он стиснул груди так, что девушка вскрикнула. — Да, мой… фюрер. — О да-а, вот это правильно. Что ждешь? Поцелуй меня. Он наклонился и сам приник к ее шее. — Вы же обещали, что больше не будете приходить, мне же нельзя больше, — шептала она, пытаясь отвернуться и скинуть его руки. Шмидт отстранился и взглянул на нее изумленно. — Вот же сучка, ты нагуляла этого выблядка, — он ткнул ее в живот, — и теперь отказываешь мне? Это я еще не спрашиваю, под кого ты ложилась, блядь. — Вы же знаете, что только вы… — Заткнись! Шмидт быстро расстегнул брюки. — А ну-ка, сделай как в прошлый раз. И не вздумай выплюнуть, получишь по зубам. Или в дырку давай. Но девушка только одной рукой держалась за живот, другой пыталась стянуть платье на груди, и вместо плача у нее вырывался тонкий жалобный скулеж. — Не надо больше, мне потом плохо, герр Шмидт. — Плохо тебе будет, если ты сейчас же не раздвинешь ноги. Ты же хочешь? Скажи, что хочешь! Прежде чем я успел закрыть глаза, Шмидт развернул ее к стене и заставил наклониться. Я стоял и слышал всхлипы и шлепки тел друг о друга. Я не сделал ничего, чтобы остановить его. Потому что и я, и она, и Шмидт понимали, что лучше здесь обслуживать его одного, чем отправить себя и всех родных в лагерь. Я сбежал оттуда, когда все закончилось, и еще долго ходил по лестницам, стоял на улице, сидел на кровати и думал — что я могу сделать? Хотел обратиться к Левину: пока что он казался самым нормальным из всех. Но вдруг это только видимость, и Мариам закончит свои дни так, как обещал Шмидт? Думал я и над нашей с Левиным беседой и прикидывал, будет ли для меня иметь последствия тот неосторожный разговор у фонтана. Было тревожно, тоскливо. Седрик так подвел меня, новичка, которого подозревать проще всего! Я пообещал себе усерднее работать в архиве и поменьше трепать языком и уснул. Следующее утро снова началось с речи Левина за завтраком. Я очень надеялся, что это не станет традицией: аппетит пропадал намертво. Нервозность росла — все ходили по струнке, на столах царил идеальный порядок, Левин проверял нас на рабочих местах раз двадцать и смотрел таким тяжелым взглядом, что спускаться в буфет за чаем не было никакого желания. Подметали внутренний двор, покерный стол исчез из гостиной. Все ждали бригадефюрера Зикса. Я тоже ждал. После обеда я все-таки завернул к прачечной — не придумал ничего лучше, чем поговорить с Марией. Но она, увидев меня, страшно перепугалась. Я уже поднимался наверх, когда понял: она решила, что я еще один, кому мало городских шлюх. После ужина я постучался и вошел к Левину с уже приличной пачкой записей. Он был на взводе, меня не слушал, рвал ручкой бумагу и ругался вполголоса. Наконец, когда из ручки все-таки выскочила пружина, забрызгав стол чернилами, отбросил ее, вскочил и сказал: — Леманн, ну что вы мямлите, вы же можете делать нормальные доклады. В чем дело? И я решился. — Господин оберштурмбанфюрер, можно вопрос? Я хотел бы точно знать, действительно ли сотрудники зондеркоманды не должны вступать в контакт с прислугой? В смысле, в тесный контакт. Я хотел сказать… — Бог мой, Леманн, вы хотите соблазнить кухарку? — Я тут ни при чем. Левин вперился тяжелым взглядом. — Если вам что-то привиделось или даже не привиделось, это не повод совать нос в чужие дела. Я встал по стойке смирно. Все они тут одинаковые, с чего я решил, что он другой? Левин вздохнул и потер виски. — Я знаю, что нам с вами нужно. Вам понравится. Идемте. Он вел меня незнакомыми коридорами и все вниз и привел в тир. Большой пустой подвал и чучела людей в белых с желтыми звездами мешках на “головах”, выстроенные у дальней стены. — То, что мне сейчас необходимо, — бормотал Левин, доставая вальтер и переключая предохранитель. Он расстрелял всю обойму, отшвырнул ее, потянулся к полке, вогнал новый магазин и расстрелял снова. Он обронил как-то, что неплохо стреляет — явное преуменьшение, учитывая его быстроту и меткость. — Ну а теперь вы, Леманн, покажите свои умения. Прошу! Не мог же я заявить ему, что не буду, что мне противно целиться в фигуры, имитирующие ни в чем не повинных людей. Пришлось взять оружие. Когда из восьми выстрелов один я промазал, Левин с досадой прищелкнул языком: — Расслабьте кисть, что вы вцепились. Нежно, ласково, вот так. Он подошел и поправил кисть, посмотрел и приподнял ее повыше. Он возился со мной, словно я манекен. Сосредоточенный, серьезный, он прицелился моей рукой, рука задрожала, и Левин посмотрел на меня с досадой. — Вы мне потом спасибо скажете! Ну! Руку жестко держать! Ноги шире. И стукнул носком ботинка по моему. Потом ткнул в спину, еще раз поправил руку и отошел. — Давайте. Результат остался средним. Но Левин, наверное, все же расстрелял свое напряжение: стоял, прислонившись к стене, и крутил винтовку из здешнего арсенала. — А давайте пари на три марки, что я вас обстреляю даже из этого хлама и с больной рукой? Но мне было не до развлечений. * * * Меня разбудил крик петуха. Я, с трудом открыв глаза, сполз с кровати и босиком поплелся к окну. Высунув голову, увидел, что петух разгуливает по каменным перилам, отгораживающим давно умерший цветник от стены замка. И тут наш дворник Казимеж, уронив метлу, припустил к воротам, поспешно отпер и отскочил в сторону. Во двор ворвался большой черный автомобиль, промчался вдоль флигеля, заложил вираж вокруг фонтана и встал как вкопанный, взвизгнув шинами. Выскочил шофер, обежал машину и открыл дверцы. Вылез низкорослый плешивый очкарик с портфелем. С другой стороны вышел эсэсовец в фуражке. Он тут же поднял голову к окнам. Я отпрянул и поспешил умываться. Ведь это явно прибыл Зикс, значит, ни в коем случае нельзя опаздывать на завтрак. А пробежка, видимо, откладывалась до лучших времен. Этот завтрак я не забуду никогда. Злой и явно не выспавшийся Левин, потирая плечо, построил команду перед столом. Тут же быстрым шагом в столовую вошли приехавшие. Отзвучали громогласные «хайль» и «зигхайль», щелкнули десятки каблуков. Левин объявил: — Герр бригадефюрер СС Франц Зикс! Опять всеобщий салют вскинутых рук, грохот каблуков. Зикс, имевший внешность безобидного школьного учителя, открыл рот — и полилась речь. Он говорил долго и разнообразно, укорял нас, призывал, клеймил. Я не слушал, отключился и так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу осознал смену ораторов. — Со мной приехал дознаватель уголовной полиции СС гауптштурмфюрер Урмас Кунце. Кунце высказался кратко: — Господа, так как я обязан провести формальное расследование и закрыть дело, несмотря на то, что главный фигурант покончил с собой, прошу не расходиться после завтрака. Я поочередно вызову вас и допрошу. Вольно! Строй разбился, часть фрицев уселась за стол, другие медлили, оглядывались на Кунце и Зикса, словно ждали каких-то дополнительных распоряжений. Левин шагнул навстречу Зиксу и сказал: — Позавтракайте с нами, бригадефюрер. Зикс как будто только что его увидел. — А-а-а, Рудольф, фердаммтэ шайзе, что у тебя здесь за пансион благородных девиц — патефон крутите, киями машете, как хуями, распустились! — Он начал срываться в крик, за столом стих гомон, все на него уставились. — Ты мне напишешь десять объяснительных, и в рейхсканцелярию, и в гестапо, и в СД, и лично Гиммлеру, и чтоб ни одного слова лжи! Я за тебя ручался! — Левин стоял абсолютно белый, с ярко блестящими глазами, и при последних словах попятился к двери. — Уйди с глаз! Левин вышел, ни на кого не глядя, а Зикс как ни в чем не бывало проследовал к столу, пнул от души кресло, уселся и потянул к себе кофейник. Я осторожно выглянул в коридор. Левин сидел на низенькой козетке у стены, закрыв лицо руками. Услышав скрип половицы, он вскочил. Глаза его сузились, лицо приобрело отчужденное выражение. А я, вместо того, чтобы благоразумно пройти мимо, остановился и хотел сказать что-то, чтобы он понял, что я на его стороне. Но первым заговорил он. — Леманн, — процедил он, — я вас пригласил на работу не для того, чтобы вы таскались за мной. Мне приходится переделывать за вами элементарные задания! Какого черта вы считаетесь специалистом по архивам, если не умеете толком оформлять документы?! Где вас учили? Какой херней вы были заняты в университете? Что вы стоите с таким глупым лицом? Отвечайте! Я не знал, что отвечать, он же ничего не спрашивал, только орал. Все-таки я сказал: — Успокойтесь, герр Левин. Это его взбесило. — Успокоиться?! Вы собираетесь поучать меня?! Я окружен идиотами и кляузниками. Что вы уставились? Марш завтракать, и только попробуйте на допросе ляпнуть, что не следует! Я вас из-под земли достану, а после обратно туда загоню! — Он схватился за больное плечо, повернулся и буквально помчался прочь. И грубо оттолкнул встретившегося ему на свою беду коридорного. Сбитый с толку, я вернулся в столовую, сел на свое место и машинально взял вилку. Есть я не мог. Да, я среди врагов, и этот проклятый Левин абсолютно ничем не лучше Зикса или хоть самого Гиммлера. Что бы мне там ни померещилось в нем. Все они одна шайка, нельзя воспринимать их как нормальных людей. Из-за них гибнут целые города, из-за них убил себя Седрик. А мое дело — раздобыть информацию и убраться отсюда. Я все отлично понимал, и горло жгла обида. Весь этот день был невыносим в своей нескончаемой унылой рутине. Кунце заперся в пустом кабинете и вызывал по одному. Шренк сказал, хорошо еще, что уголовная полиция, а не гестапо. Принципиально иные методы дознания. Левин не показывался. С ощущением, что все окончательно идет прахом, я сидел в углу дивана и смотрел в никуда. В гостиную вошел Отто, нашел меня глазами и кивнул. Я со вздохом поднялся. Моя очередь. Кунце внимательно осмотрел меня и стал сыпать вопросами. Откуда я попал в зондеркоманду? Кто меня рекомендовал? Почему меня привлекла эта работа? Был ли я знаком с Эрихом Фихтнером до попадания в зондеркоманду? Высказывал ли он когда-нибудь идеи, не сопоставимые с уставом СС? Критиковал ли он действия начальства? Как воспринимал евреев? Знал ли я его родителей, кто они и откуда? Как он проводил досуг здесь, в замке? Получал ли от кого-нибудь письма? А сам писал? Как часто пропадал из замка? Без стука открылась дверь, и вошел Левин. Прямой, напряженный, с тяжелым взглядом. — Мне передали, что вы хотели меня видеть, Урмас? Слава Мерлину, они знакомы. Я испытал облегчение, впервые за этот чертов день. — Да, Рудольф. Послушайте, что это за кадр? — Кунце говорил обо мне. Левин мельком взглянул на меня и махнул рукой. — А… новичок, недавний дипломник. Ничего выдающегося, но… Он мне нужен, наши научные интересы пересекаются, у него наработана неплохая информационная база, а у меня нет времени создавать собственную, вот мы и… решили посотрудничать к обоюдной выгоде. Да и для дела полезно. — Не нравится он мне. Давний знакомый этого Фихтнера. — Однокашники. Ничего особенного. — Все-таки я бы проверил его. У вас осталась еще та сыворотка? Меня продрало холодом. Я умел сопротивляться Империо и веритасеруму, но с маггловскими составами опыта не было. — Зачем, Урмас? — поморщился Левин. — Кроме того, наши запасы скополамина и правда иссякли. Помните дело Муравски? Отпустите Леманна с миром, он тут еще ничего не знает и ничего не понял. И вообще, заканчивайте и увозите Франца. Впишите в дело Фихтнера шизофрению, и хватит. Мои парни весь настрой растеряли. И он преспокойно вышел. На этом все и закончилось. Меня отпустили. Проклятый бригадефюрер уехал, когда уже совсем стемнело. Кунце убрался вместе с ними, закрыв-таки «дело о Фихтнере» с грехом пополам и громко объявив об этом в холле. Я выскользнул на улицу. Фонари, по периметру стоящие вокруг двора, не горели. Светились лишь окна. Я дошел до фонтана и сел на прохладный каменный парапет. В темноте можно представить, что я не в сорок третьем, а в две тысячи втором году, и это не Германия, а Шотландия. Хогвартс. Впрочем, забыться не удалось; выли собаки в ближайшем селе; вдали нескончаемо стучали колеса поезда, наверняка очередной состав перевозил партию очередных фрицев на фронт. Или партию евреев в близкий Аушвиц. Что это за мир, в котором так остро желание уничтожать друг друга? В темноте завизжала, открываясь, дверь, затем послышались шаги. Ко мне плыл красный глазок зажженной сигареты. Появился и запах. Я узнал его. Такие сигареты курил Левин. Я напрягся было, мысленно обругал себя и остался сидеть с прямой спиной, бесстрастно глядя перед собой. Полагалось встать, но мне было наплевать. Левин приблизился. Да, дорожка тут была одна, но он мог и пройти мимо, куда он там шел. А он сел рядом со мной, едва не касаясь коленом. В расстегнутом кителе, без галстука, курил и стряхивал пепел в чашу фонтана. Мы молчали. Надо было встать и уйти, но я не решался, смотрел на него и думал, что все же он был прав, и его профиль похож на профиль этого Северуса в фонтане. Тут послышался протяжный, исчезающе далекий птичий крик. Левин поднял голову и всмотрелся в небо, сам едва видимый в сумраке. — Журавли, — сказал он неожиданно. Загасил и выбросил в фонтан сигарету. — Хотя… они летают в темное время? Он что, ко мне обращается? — Не знаю, — произнес я как можно более холодно. — Вы столького еще не знаете, Алекс, — сказал Левин, поворачиваясь ко мне. Его лицо, шея и воротничок белели в темноте. Я решил, что он опять будет меня отчитывать. Но Левин замолчал. Вновь заголосили где-то на краю света журавли или кто там это был. — Не сердитесь, — вдруг очень тихо сказал, почти прошептал Левин и на миг дотронулся до моей безвольной руки. На этот раз его пальцы показались мне ледяными. — Сердитость мешает хорошему сну. А я хотел пожелать вам спокойной ночи. Он встал и пошел прочь и мгновенно исчез во тьме. Из тьмы донеслось: — Постреляем с вами на днях? Если вы не против. — Скрип гравия под его ногами быстро отдалялся и вскоре стих. Взвизгнула и хлопнула дверь. А я остался сидеть. * * * Неделя прошла в рутине. Я постоянно ощущал пронизывающий взгляд, словно Левин пытался читать мои мысли. Он нервировал меня. Мы встречались после завтрака в архиве или вечером в его кабинете, я приносил выписки из карточек, а он решал, пригодится ли ему найденное. Я уже был в курсе его темы: он хотел определить, какова вероятность того, что в практике средневековых ведьм была истинная магическая составляющая. Особый упор делал на всевозможные снадобья, проще говоря, зелья. Конечно, мне такой подход был на руку, ведь я охотился ровно за тем же самым. Заглянуть в свою диссертацию он мне пока не предлагал, но я надеялся, что это дело времени. Я заметил, что к концу недели его настроение испортилось, и не мог понять, в чем дело. Если сначала он шутил, спускался со мной в тир и с удовольствием расстреливал чучел, заодно обучая меня не мазать, то сейчас вдруг замкнулся. Хмурился и глядел отчужденно, орал на обслугу, мог запросто швырнуть в подавальщицу недостаточно чистую, по его мнению, салфетку. Однажды вечером к нам в гостиную заглянул врач, которого вызывали к раненому Меркелю. А теперь он взглянул на сидящего в кресле Левина, и тот послушно встал и пошел за ним. Я ничего не стал спрашивать, но пытался по лицам угадать, что случилось. Один только архивариус сокрушенно покачал головой, остальные, казалось, не обратили внимания. Но я недолго мучился неизвестностью. Уже на следующий день с порога кабинета мне в нос ударил незнакомый неприятный запах. Хмурый Левин в рубашке сидел за столом и нервно хлопал линейкой по столешнице. — Проходите, Леманн. Запах кошмарный, но привыкайте, меня теперь обмазывают этой дрянной мазью и надеются, что поможет. А еще — вот. Он приподнялся, и я увидел, что на шее у него болтается перевязь из бинта, куда он тут же сунул левую руку. — Вам стало хуже? — Я подошел и положил журналы на стол. — Да и было-то не слишком хорошо. Не заживает! Бинты меняют каждый день, теперь еще эта мазь. — Воспаление, наверное, — блеснул я знаниями. — Нужны антибиотики. Левин покосился на мусорную корзину, и я заметил там несколько пустых сломанных ампул. “Пенициллин вводят внутримышечно”, — вспомнил я краткий медицинский курс и улыбнулся. Потом перевел взгляд на мрачного Левина, который наблюдал за мной, недобро прищурившись, и улыбаться расхотелось. — Я готов приступить к работе, — отчеканил я, и мы приступили. Мы работали молча до тех пор, пока я не достал формуляр ведьмы, на которую донес жених. Левин оторвался от записей. — Адольф прав, — заявил он. — Никого не любить — величайший дар, делающий тебя непобедимым. Я даже не сразу понял, что это он о Гитлере. Адольф! Скажите, пожалуйста, какие приятели выискались. — Все эти ведьмы, — пояснил Левин. — Были они колдуньями или нет, в конечном счете, они позволили себя поймать и уничтожить только потому, что становились заложниками любви. У всех были дети, матери, мужья, женихи, любовники. Каждый мог пострадать из-за нее. А! — Он махнул рукой. — Идешь на войну — оставайся чист и независим. А иначе проиграешь, обязательно. Слабости, все слабости. Странные это были разговоры, о слабостях. Настоящий эсэсовец никогда не должен говорить о них. Только сила, только несгибаемость, руна Хагалл и все такое. И еще я не мог взять в толк: он что, на самом деле верит в колдовство? Для моего задания было неважно, во что он верит, я-то прекрасно различал, где магия, а где бред. Но что Левин видел в этих бумагах? — Леманн, помогите одеться, — прервал мои размышления Левин, — пора на ужин, а я с этим хомутом на шее ходить не собираюсь. Он снял и бросил на стол бинт. — Так нельзя, вам станет хуже. — Да куда еще хуже: уколы, мази, только нюхательных солей не хватает. Китель там, на стуле. Пришлось подать. Левин неловко пытался попасть в рукава, наконец я расправил китель на плечах, обошел и начал проталкивать первую пуговицу в петлю. — Леманн, — раздалось над головой, — это необязательно. Я так и замер с руками у него на груди, потом убрал их. Как стыдно — кинулся ухаживать, когда никто даже не просил. Сделал усилие и взглянул Левину в глаза. Он очень странно смотрел, словно удивлялся и улыбался глазами. И я засмотрелся тоже. Может быть, в этот момент в другом времени кто-то махнул палочкой, и история снова поменялась, потому что я начал думать о нем немного не так, как раньше. Следующим вечером он снова, наплевательски бросив перевязь, мерил кабинет шагами и жестикулировал больной рукой, и я не останавливал его, потому что сам увлекся спором о снадобьях и их компонентах. Его знания о свойствах растений, грибов, минералов были потрясающими. Я уже предвкушал, сколько ценного найду в его диссертации, и пытался направить разговор в нужное русло, когда запнулся на полуслове. — У вас кровь на рубашке, герр профессор. — А, ерунда, бывает, — нетерпеливо отмахнулся он, листая химический справочник, — вот смотрите, здесь ясно сказано… Кровь расплывалась по плечу так быстро, что это казалось ненормальным. Я испугался за него, только этим я могу объяснить то, что встал тогда со стула и дотронулся до красного пятна. — Вот, смотрите, — я протянул ему окровавленную ладонь. Он взглянул с досадой. — Да когда же это кончится! Леманн, будьте добры, сходите за Анджеем, мне нужна перевязка. Дверь в его спальню захлопнулась, а я еще секунду смотрел на руку, потом сжал кулак и пошел разыскивать слугу. После в своей комнате я лежал на кровати и разглядывал ладонь. Скоро спускаться к ужину, и я смою эти засохшие пятна, но пока можно было этого не делать. Я попробовал оставить отпечаток пальца на белом листе, но кровь высохла и не пачкала бумагу. Тогда я поднес ладонь к носу. Обычная кровь. Липкая, пахнет медью, все, как у меня, как у всех. Кровь нациста, между прочим, но почему мне тогда жаль, что он ее теряет? Истек бы кровью, и нет еще одного подлеца. — Леманн, ты тут? Ты гонг, что ли, не слышал? Отто Экштейн стучал в мою дверь. Я очнулся и понял, что крепко прижимаю ладонь к лицу, и теперь мне надо выйти и как-то объяснить следы крови на щеке и подбородке.