Зондеркоманда "Х"

Всю дорогу я дремал, открывал глаза на ухабах и снова закрывал, и все это время скучал по Рудольфу. — Где вас высадить, унтерштурмфюрер? Мимо проплыл указатель “Шиллингштрассе”. Мы въехали в Берлин. Я достал командировочную путевку. — У Рейхсбанка на Вердершен Маркт. В окошке я получил пачку денег, талоны на обед, непонятный картонный квадратик. И только когда отошел и начал рассовывать полученное по карманам, понял, что это такое. Талон на посещение борделя. У меня была возможность в эти десять дней провести целый час с фройляйн, с такой, какие были в Бреслау. Нотцинг бы удавился за такой талон, а мне стало смешно и противно. Я бы и выкинул его тут же, но решил не привлекать внимание. Шофер вздрогнул и проснулся, когда я громко хлопнул дверцей. — Теперь куда? Пришлось открыть письмо и посмотреть адрес отеля. — Розенштрассе. Нет, стойте! Где тут телеграф? Мне нужно позвонить. В длинном ряду деревянных кабинок я выбрал одну и долго слушал в трубке гудки. Телефон в кабинете Рудольфа не отвечал. Я позвонил в канцелярию. Трудно было по голосу понять, кто ответил, кажется, Патин, а вот он точно меня не узнал: — Оберштурмбанфюрера сейчас нет на месте. Вы можете перезвонить позже? Кто его спрашивает, что передать? — Ничего не надо. Перезвоню. На душе было смутно, тревожно. Все произошедшее ночью казалось ненастоящим. И то, что случилось на диване в кабинете, и срочная командировка — все было странным и невозможным. Сказывалась бессонная ночь. Нужно было обязательно отоспаться, а потом думать, что делать дальше. Через полчаса я уже входил в номер с единственным желанием: рухнуть на кровать и уснуть. Не глядя я открыл чемодан, вытащил рубашку Рудольфа и забрался под одеяло. И тут же подскочил. Эта была не его рубашка! Я мог отличить ее от любой другой на ощупь и по запаху. Я истрепал и измял ее так, что мягкую ткань никак нельзя было перепутать с крахмальной тканью моих рубашек. Действительно, вместо метки «Lv» на воротнике стояла «Lm». Я перебрал весь чемодан, рубашки были только мои. Значит, я забыл ее в комнате, перепутал в спешке со своей. Так я и уснул, ругая себя за рассеянность. Проснулся в сумерках. Нужно было срочно проветриться, да и пообедать тоже, и я вышел на улицу. Ближайший таксофон не работал, отключили или повредили линию при бомбежке. Я сунул руки в карманы шинели и побрел искать свою столовую. «Фридрихштрассе» прочитал я на указателе. Если не вглядываться в переулки и не смотреть наверх или под ноги, то не видно, что от крыш кое-где остались одни стропила, что темные окна без стекол, а на тротуарах валяются раскрошенные обломки стен. Прямо перед собой я видел витрины сувенирных лавок, стойки с газетами и рождественскими открытками. Город, несмотря на войну, готовился к празднику. Прохожих было мало, машин еще меньше. Больше всего людей толпилось у витрин с рождественскими подарками, и я решил, что позже тоже куплю что-то Рудольфу. Привез же он мне нож. Утром я показывал библиотекарю Центрального архива корочки сотрудника Лейпцигского университета. — Пишу работу на тему «Последствия охоты на ведьм Германии». Самые громкие дела юго-восточных земель, пожалуйста. Библиотекарь задумчиво посмотрел на меня. — Ваш коллега был здесь совсем недавно, вы с одной кафедры, вероятно. Тоже просил юго-восток. Что, такая интересная тема, что вы все ею занимаетесь? Там, в большом зале, я просидел до обеда. Попросил придержать для меня выбранные журналы и подшивки и обещал подойти после. С пасмурного неба сыпала снежная крупа, я стоял и раздумывал, как бы мне скорее добраться до столовой. По всему выходило, что на такси. Но на взмах руки единственная машина на этой улице отреагировала странно — замедлила ход и прижалась к обочине вдали от меня. Пришлось дойти до метро и спуститься под землю. Эту же или очень похожую машину я снова увидел на обратном пути, когда обернулся к указателю, сверяя дорогу. Я и так был взвинчен странной, ненужной командировкой, отсутствием связи с Рудольфом, и этот хорьх меня окончательно встревожил. Я запомнил номер, проверил палочку в кармане, успокоился и двинулся дальше, к архиву. На вечерних берлинских улицах не горели фонари, лишь вывески и гирлянды под навесами, зато в магазинах кипела суета. Там были и мигающие лампочки, и еловые ветки с бантами, и елочки с игрушками. Я разглядел на серебряных шариках свастику. Через стекло соседней ювелирной лавки я видел, как парень в форме люфтваффе выбирает цепочку, наверное, подруге или жене. Чуть дальше из дверей фотоателье выходила женщина с ребенком. Вся витрина была заклеена фотографиями: девушки с зонтами, дети с одним и тем же плюшевым медведем, солдаты в пилотках и фуражках. А еще я видел, как позади меня маячит силуэт и отражается во всех витринах, мимо которых шагаю я. Я собирался дойти до телеграфа и снова позвонить Рудольфу, но заволновался. Слежка или случайное совпадение? Человек растворился в темноте, а в начале улицы завел мотор и завернул за угол тот самый хорьх с номером IA-147515. Телеграф отменяется. Не хватало привести слежку еще и туда. Достаточно того, что они прокатились за мной до архива. Позвонить я попытался из отеля, но ничего не получилось. — Уже неделю нет связи, — говорил управляющий, — в нашем районе и в соседнем. Говорят, восстанавливают, но когда будет, неизвестно. У себя я достал вредноскоп. Сейчас узнаем, показалось мне или нет. Не показалось! Вредноскоп завертелся так, что подпрыгнул и застучал по столу, в замке он крутился медленнее. А утром управляющий остановил меня у стойки: — Герр Леманн, вам срочная телеграмма, только что доставили. Я чуть не порвал бумагу, пока ставил в журнале закорючку. Телеграмма была от Рудольфа. «Позвони, 12.2.1943.» Архив откладывался, мне нужны были автобус и телеграф. Через две остановки я заметил вчерашнюю машину. Теперь уже никакой ошибки быть не могло: за мной следили. Кто, почему, связан ли с этим мой срочный отъезд? В этот раз Левин схватил трубку после первого гудка. — Алекс! Что с тобой, ты в порядке? Я не мог до тебя дозвониться! — Рудольф, — я сказал это, и в горле встал ком. — Я в порядке. Меня срочно отослали той ночью, я не успел тебя предупредить. А в отеле не работает телефон. — Да, знаю, на десять дней, я вытряс из Шпенглера все. Но неважно. Алекс, слушай внимательно. Алло! — Я слушаю. Левин помолчал и продолжил тише. — На тебя пришла бумага из канцелярии СС. Обвинения в отсутствии лояльности к политике Третьего рейха и в сочувствии Британии. Ты понимаешь, куда они клонят? Алекс, это очень серьезно. Послушай. Я очень прошу, уезжай немедленно оттуда, куда угодно. Не возвращайся ни в коем случае. Это опасно. Тебе есть куда поехать? У тебя есть деньги? — Мне некуда ехать, Рудольф. Я вернусь. — Ты сошел с ума. Нельзя! Еще как сошел. Мне нужно вернуться и увидеть его. — Поздно, кажется. За мной следят со вчерашнего дня. Может, я ошибаюсь, но, скорее всего, нет. Рудольф на том конце провода застонал, потом выругался: — Вот дерьмо! Не успели! Алекс, прошу, не делай сейчас ничего, что может быть истолковано неверно. Только отель, работа, утки в парке. Если тебя не взяли сразу, значит, приказ лишь следить. Старайся быть на людях. Освободишься раньше, присылай телеграмму и приезжай поездом. Новицки тебя встретит. — Я понял, не волнуйся, только отель и работа. — И словно в воду ухнул: — Я скучаю, Рудольф. Очень. Он молчал. И так долго, что заныло под ложечкой. Зачем я сказал это? Может быть, он уже и забыл все, что было. А потом услышал — тихой скороговоркой: — Я тоже. Я тоже, мой хороший. Ты не представляешь, как сильно я скучаю. Вспоминаю. Десять дней, какого черта так долго! Ты вернешься, и я... и мы… Мне показалось там, на фоне его голоса, раздался какой-то шум, послышались чужие голоса, и он, запнувшись, бросил сухо: — Перезвоню. И положил трубку. Я еще долго стоял, прислонившись к стенке кабинки. После работы я купил булку и пошел в парк Монбижу. Еще не стемнело, народ гулял и так же, как я, кормил уток. Кто-то в плаще и шляпе остановился на боковой аллее, но я так и не понял, наблюдал ли он за мной. Скорее всего, это был просто прохожий, но стоять у холодной воды в сгущающихся сумерках мне расхотелось, и я вернулся на Ораниенбургерштрассе. Снова прошелся вдоль витрин и толкнул дверь с рождественским венком. Через пятнадцать минут я нес в кармане подарок для Рудольфа, трогал через бумагу и улыбался. В конце улицы остановился у зоомагазина. Щенков в продаже не было. Были рыбки. Хозяин пытался выловить из большого аквариума толстого сомика. Я смотрел и казался себе рыбой, которую скоро поймают сачком: надежда была лишь на то, что ячейки окажутся достаточно крупными. Словно отзываясь на мои мысли, мимо проехал хорьх. Тот же или другой, я не заметил, но на всякий случай повернул к отелю и нигде больше не останавливался. В первое воскресенье я долго смотрел из окна, но не увидел ничего подозрительного. А потом все-таки достал палочку. Пусть караулят, а у меня свободный день, и я хочу его провести без слежки на хвосте. Под дезиллюминационными чарами я вышел на улицу, завернул за угол Розенштрассе и тут же увидел ту машину. Внутри сидели двое. Я постоял, посмотрел на них и направился к Берлинскому собору. Я бродил по рождественской ярмарке, от палатки к палатке. Люди вокруг меня покупали игрушки, ели мороженое, разговаривали и смеялись, и все было вполне празднично, но я был здесь чужим. Я подумал и повернул к кинотеатру. Сидя в переполненном зале, я смотрел, как Мюнхгаузен мчится верхом на ядре, и впервые серьезно обдумывал, что же будет после Рождества. Надо мной и над Рудольфом сгущаются тучи, и по всему выходит, что вскоре мне придется крутить хроноворот, бросив и недочитанный архив, и Рудольфа. Я представил себя без него в аврорате, а его здесь с Гретой, сполз на сиденье пониже и закрыл лицо руками. В один из дней я зашел в фотоателье, и теперь в чемодане рядом с завернутым в бумагу портсигаром для Рудольфа лежало фото. Там я в форме и фуражке сидел, сложив на коленях руки в перчатках, и внизу по кромке шла размашистая надпись «Берлин 1943». За два дня до отъезда паранойя разыгралась сильнее обыкновенного. Виноват в этом был и очередной работник библиотеки, который удивился, что же так часто у него заказывают материал на одну тему. И небо давило темными снежными тучами, которые никак не могли высыпать снег на серые ветреные улицы. И снова проехал мимо проклятый хорьх. Именно тогда я нащупал в кармане картонный талончик в бордель. Прочитал адрес и понял, что заведение, про которое я и думать забыл, всего через три дома от меня. Я чувствовал себя очень по-дурацки, когда открывал дверь, и еще больше смутился, получив блестящие квадратики презервативов. «Зачем мне столько?», — подумал и чуть не засмеялся. Все-таки я нервничал. — Господин офицер! — Девушка в синем платье встречала меня у дверей. — Что же вы встали? Прошу. Я смело шагнул внутрь и уверенно повернул ключ. На этом все. Я стоял посередине комнаты, видел кровать, на которой мне предстояла жаркая возня. Точнее, не предстояла. Я же зашел только переждать полчаса и показать слежке, что делаю все, что пристало офицеру СС. Девушка заметила мое замешательство и убрала руку от пуговиц кителя. В ее глазах промелькнула досада. Ее можно было понять: вместо горячего парня, который бы увлек ее на кровать, а через полчаса поцеловал в плечо, заплатил и ушел, ей достался мямля, которого неизвестно как развлекать и соблазнять. — Если можно, я бы просто посидел здесь, — я кивнул на диван в углу, чувствуя себя страшно глупо. — О, конечно, — она потянула меня к дивану и сунула в руку бокал. — Но может, я вам просто не нравлюсь? — Нет, устал. — В бокале оказалось шампанское. Она все-таки стащила с меня китель, а сама скинула туфли и, поджав ноги, устроилась рядом. Чтобы заговорить, пришлось откашляться. — Как вас зовут? — Я Эльза. Боже мой, какой вы милый, герр офицер! Вы только второй за сегодня, кто спросил мое имя. Посидите смирно, я разомну вам плечи. Раз уж вы ничего больше не хотите. Когда я почувствовал ее руки на плечах, то вздрогнул: меня так давно не касалась никакая девушка, только Джинни когда-то в другой жизни. Теперь в памяти были другие руки, сильные, горячие, мужские. — Знаете, я ведь вам даже шоколад не догадался захватить. Простите, Эльза. Не успел я опомниться, как мне на лицо упали мягкие локоны, она наклонилась и чмокнула в меня щеку: — В другой раз не забудьте. Я буду вас ждать. Придете? — Ну конечно приду, — с легкостью соврал я. Так мы и сидели: она гладила мне плечи и спину, а я мечтал, как уже совсем скоро вернусь в замок. Оставлю здесь слежку и одиночество и вернусь. Когда я застегивал китель, а Эльза надевала туфли, чтобы проводить меня до двери, я вытащил из кармана рейхсмарки. Сколько здесь принято давать девушкам? Сколько Рудольф оставляет своей Грете? — Это были лучшие полчаса за последние десять дней, — искренне сказал я, оставляя деньги на столе, и снова был награжден объятиями. Она была очень славная, эта Эльза. И я бы мог прийти в другой раз к ней с обещанным шоколадом. Если бы мне не нужно было другое. Другой. * * * Уезжал я на рассвете с Центрального вокзала. Заскочил в третье купе и стал внимательно высматривать сквозь щель в шторах знакомую машину. Ничего не увидел, но зато подпрыгнул, когда услышал сзади голос: — Как же прекрасно, когда даже в столь ранний час есть кто-то, кто провожает молодого человека на поезд. Счастливчик. Я обернулся и увидел пожилого мужчину с тростью и в очках с толстыми линзами. Он теперь тоже разглядел мою форму, фуражку на столе и замолчал. Я был рад такому молчаливому попутчику. Я сидел на диване с книгой, днем выбрался в вагон-ресторан, а после обеда дремал, смотрел в окно и снова закрывал глаза, и чем ближе мы подъезжали, тем больше волновался и радовался одновременно. Радовался тому, что увижу моего Левина, волновался за то, что он мне скажет. Мой сосед вышел в Дрездене, я зажег лампу, и купе стало похоже на Выручай-комнату: место, где спокойно — и ничего не происходит . У станции под фонарем я увидел наш автомобиль и Новицки рядом. — Ну вы бы еще подольше ехали, пане Леманн, — выговаривал он мне, захлопывая дверцу и садясь за руль, словно я мог поторопить поезд. — Вас уж заждались. — Кто? — Ну кто-кто. Ясне кто. Говорит: вези аккуратно, едь уважне. Я пятнадцать лет за рулем, и он учит меня, как ехать. Ворчание Новицки стало едва различимым. Я смотрел в окно, в темноту, и улыбался. Значит, ждете, герр профессор, и, надеюсь, не только бумаги из архива. Появление из-за леса нашего замка с ярко освещенными окнами я предвкушал не меньше, чем когда-то появление Хогвартса первого сентября. Я заскочил к себе, поставил чемодан, умылся, все-таки взял привезенные записи, потом подумал и захватил еще и фотографию и отправился к Рудольфу. Время позднее, но еще не настолько, чтобы мой визит выглядел неприлично. С каких пор меня так волнуют приличия? — Алекс! Он сорвался из-за стола, быстро повернул ключ в двери. И схватил меня за плечи. — Ты зачем вернулся? Я что говорил? Ни в коем случае нельзя! Ты понимаешь, как все серьезно, в чем тебя обвиняют? Понимаешь, что будет, если за тебя возьмется гестапо? Я заметил смятый плед на диване, полотенце на спинке стула и пепельницу, полную окурков, — словно Рудольф перебрался жить в кабинет. Он так волновался за меня, сжимал плечи и смотрел с лихорадочным блеском в глазах, что я наплевал на все и обнял его за шею. Если бы я только мог успокоить его, сказать, что у меня есть хроноворот и палочка, что мне не страшно никакое гестапо. Но я не мог, лишь прижимал к себе, а он гладил меня по спине и продолжал говорить: — Анонимный донос в канцелярию. А оттуда спустили нам, Шпенглеру и мне. Я все думаю, кто это мог написать? — Меня отправили тогда срочно, ночью, из-за доноса? Ты знал? — Шпенглер сказал. Когда я от него вырвался, ты уже выезжал за ворота. Я смотрел вслед, и если бы я мог что-то сделать, чтобы вернуть тебя... — Рудольф отстранился и снова заглянул мне в глаза. — Я за тебя боюсь, Алекс. Ты рисковал тогда, а сейчас тем более. Но ничего. Я прикрою тебя, придумаю как. Ты же ни в чем не замешан… непоправимом, да? Это его «да?» получилось таким осторожным, что казалось, он совсем не был во мне уверен. Я молча уткнулся в его шею и сунул руки ему под китель. Если он захочет, то остановит меня. Но он не останавливал, он ждал, что я буду делать дальше. А еще он был страшно горячий: и шея, и спина — так не бывает у здоровых людей. — Ты же как кипяток, ты заболел? Что с тобой? — Ерунда, Алекс, ничего. Простыл, наверное. Завтра буду в порядке. Но сам тут же сделал два шага назад, присел на стол и снова притянул меня к себе. Закрыв глаза, он вытаскивал из моих брюк рубашку: его горячие ладони обжигали кожу. И продолжал чуть бессвязно: — Я вчера ездил в Лейпциг с диссертацией. В Мюнхене меня послали, вот теперь и в Лейпциге тоже. Ненаучно, неубедительно. Много о колдовстве и мало о судьбе нашей страны. Второе очень важно, но мне интереснее первое. — Рудольф погладил меня по щеке и засмотрелся. — Вот настоящее колдовство — твои глаза, мой дорогой. Тяжело сглотнул и продолжил: — Курил потом на крыльце. Сначала один, потом с Кюнгом, потом снова один. Забыл одеться, и продуло. — Тебе надо бросать курить, — ляпнул я, всматриваясь в ненормально блестящие глаза. — Обещаю, мой дорогой. Все что ты хочешь. Как тебе можно отказать? Расскажи, что ты делал в Берлине? Ведь не только работал? Я отогнал воспоминания о борделе. — Гулял в парке, был в кино и на ярмарке. В фотоателье зашел. — Так у тебя есть фото?! Подари мне его. Буду его прикладывать вот сюда, вместо горчичника. Рудольф прижал мою ладонь к своей груди, и я услышал, как хрипло и тяжело он дышит. — Но… — Фото! Я вытащил из кармана фотокарточку. Он схватил, долго смотрел то на нее, то на меня, потом встал и убрал карточку в ящик стола. Его качнуло. — Рудольф, тебе надо лечь. — Ерунда. Я уже выпил… что-то. Этот привязчивый Кречманн принес порошок. Мне нельзя сейчас болеть. Надо думать, что нам с тобой делать. — Покажи мне ту бумагу Рудольф, хочу знать, в чем меня обвиняют. — Я бы показал, но не могу, — он казался смущенным, — у меня ее больше нет. Мистика просто, как раз для моей работы. — Он криво улыбнулся. — Сгорела. — Что?! — Представляешь! Или я схожу с ума, или в канцелярии СС теперь используют самовозгорающуюся бумагу. Я сидел, перечитывал в сотый раз, а она вспыхнула и сгорела. Пепел в пепельнице, могу показать. Звучит так, словно мне нужна психиатрическая помощь, я знаю. Я и не сообщал никому, тебе вот только. Рудольф сказал это и положил горячую голову мне на плечо. Вот так да. Бумага, зачарованная Инсендио? Никогда о таком не слышал, и откуда ей взяться здесь? Кто-то из немецких магов работает в канцелярии? Да все просто! Я чуть не хлопнул себя по лбу: у него жар, он бредит или просто не может объяснить, куда дел бумагу. Надо срочно его уложить. И только я примерился отвести его в спальню и помочь раздеться, — и водкой его растереть, что ли? — как в дверь постучали. Я привел себя в порядок, открыл, и этот несносный Курт шагнул в кабинет со стаканом воды и таблеткой. Моя помощь больше не требовалась. Я оставил Рудольфа на попечении старательного ординарца Шпенглера и ушел к себе. Надо обязательно завтра аппарировать в магический квартал, купить восстанавливающее зелье. У него же лихорадка, он заговаривается. С этими мыслями, я лег и сунул руку под подушку. Рубашки не было. Я вскочил, кинулся к шкафу, к креслу. Рубашка исчезла. Были только мои собственные, с «Lm». «Наверное, забрали в прачечную», — успокаивал я себя, стараясь не думать, что бывает за кражу и хранение рубашек начальника. На пробежку я вышел утром один. Пробежал три круга по стадиону, надышался морозным воздухом и ушел, потому что на улицу выскочили Шпенглер с Куртом в дурацких обтягивающих спортивных костюмах и принялись махать кулаками. Смотреть на это было тошно : Шпенглер бил Курта всерьез, а тот подставлялся. Я уже выходил со стадиона и тут услышал, как Шпенглер, не прерывая боя, кому-то крикнул: — Распорядитесь там, чтобы Левину завтрак отнесли. Ему ночью за доктором посылали, у него жар. Курт, давай с левой. Я бросился в замок: перепугался, что Рудольфу стало гораздо хуже, но у него был врач, он наклонился над постелью и что-то делал. Оглянулся и велел мне выйти и закрыть дверь . Я извинился и ушел. Я попытался сунуться к Шпенглеру с отчетом о командировке, но он не стал меня слушать. Я окончательно убедился, что моя поездка была организована для слежки и проверки. Вильгельм Шпенглер, второй начальник зондеркоманды Х, как и Левин, подчинялся непосредственно Зиксу, и поговаривали, что тот его ценит куда больше. Я бы не удивился: этот бравый вояка тыловой службы был настоящим карьеристом. Он тоже, как и Левин, окончил университет в Лейпциге и стал доктором наук. Но пропасть между ними казалась бездонной. Рудольф ученый, и это видно сразу. А Шпенглер солдат. Выправка, беззаветная любовь к ритуалам, нацистские флажки на столах. И порядки он сразу же навел казарменные. Отовсюду то и дело доносился стук каблуков и осточертевший «хайль». В гостиной вновь, как при Зиксе, можно было находиться только до официального отбоя. Правда, в карты играли, потому что Шпенглер сам был азартным игроком. Он часто выигрывал и имел привычку хлестать проигравшего колодой карт по носу. Удивительно, что никто не отказывался садиться с ним за стол . За те десять дней, что я отсутствовал, замок полностью превратился в империю Шпенглера. Мой Рудольф с его штатской расслабленностью и лояльностью к команде оказался задвинут далеко. А теперь, когда он слег с простудной горячкой, Шпенглер приберет к рукам и картотеку. Получалось, что формально меня больше ничего не держит в сорок третьем и здесь, в этом замке. Но я просто не мог все вот так бросить и вернуться домой. От мысли, что надо расставаться с Рудольфом навсегда, меня охватывала такая боль, что я слеп, глох и переставал соображать. Как я вернусь в две тысячи второй, где его давно нет в живых? На глазах закипали слезы, и я срочно начинал думать о чем-нибудь другом. Например, о том, какая свиная морда у Шпенглера, он прямо классический образец карикатурного фрица со страниц английского «Панча». Я там таких десятки видел. Конечно, я все равно должен буду вернуться. Но я же уже выпросил у себя отсрочку, ну хотя бы до Рождества. Мы встретим его вместе. К Рудольфу я так и не пробился и пошел в архив. — Александр? — Коудрес встретил меня на пороге с растерянным видом. — А… вас пускать Вильгельм запретил. — Мне нельзя в архив, Ганс? — В гекзенкартотек. Я бы дал вам снова ту работу, как в начале, да только и карточек вам нельзя давать теперь. Будете пока на подхвате в книгохранилище: у меня там бардак, вот вы и наведете порядок. — Что же я должен делать? — Ну, составьте хоть перепись книг и журналов, все же мы по бумагам проходим как музейная организация, нужны будут отчеты. А там осталось немало древностей. Эсэсовцы просто помешаны на отчетах. Но мне было все равно, чем заниматься, если не с Левиным. Спустя полдня, проведенные в книгохранилище, замороченный немецкими заголовками и весь в книжной пыли, я вышел на обед, без аппетита съел суп и цыплячью ножку, потом сжевал фруктовый десерт и решил не возвращаться к книжкам. Лучше сходить проверить, как там Рудольф. Я поднялся на второй этаж. В кабинете пусто, дверь в комнату закрыта. Я приоткрыл ее, заглянул. Врач ушел, а Рудольф лежал в кровати и, похоже, спал. Я бросился к нему и опустился на колени возле изголовья. Обнял и приник к лицу. Он пошевелился, и я почувствовал ладонь на затылке. — Алекс… — Ты по-прежнему горишь, — я прижался губами ко лбу. Лоб жег губы. — Тебе так плохо? — Терпимо. — Он смотрел на меня с такой нежностью, что я от смущения впал в неуместную строгость. — Почему голова мокрая? — Волосы свисали влажными прядями. — Там, в салфетке, пузырь со льдом. С него течет. Я взял пузырь, весь в потеках растаявшей изморози, поплотнее завернул и положил на голову Рудольфу. — Не убирай. Будет легче. — Как скажешь, мой дорогой. Я погладил его по лицу, щека слегка кололась, а Рудольф прикрыл ресницы и улыбался. Он еще мог улыбаться! Перехватил мою ладонь и поцеловал то место, где бьется пульс. — Мой прекрасный зеленоглазый доктор, — пробормотал он. — Ты пахнешь апельсином. — Тебе чего-нибудь хочется? — Ничего не нужно. Лучше скажи, тебя не трогают? — Закрыли вход в архив. — Ну, это стандартное правило. Чем же ты занят был весь день? — Книжками. — Вот и хорошо, посиди почитай. — На днях приедет дознаватель, тот самый. Шпенглер сказал. — Хорошо. С ним я все улажу. Надо только встать поскорее. — Лежи спокойно. Тебя лечат, я надеюсь? — Бауэр был, накачал порошками и каплями. И вот, — он пошевелил левой рукой, запястье ее, я лишь сейчас заметил, было перетянуто бинтом. — Отворил вену. Кровопускание — процедура варварская, хоть и действенная. Я взял эту несчастную руку, прижал к лицу. Бинт пах спиртом. Мое сердце ныло. — Это поможет? — Бауэр сказал, надо бы еще два-три раза, да я плохо переношу. — Как это? — испугался я. — Обыкновенно… Сознание теряю, как анемичная школьница. Так что он больше не будет. Предложил перелить мне крови, но… — Отказался? — Банк крови СС пополняют лагерные доноры, — сказал мой Левин. — И, как ты понимаешь, немецкой не всегда хватает. Надо ждать. Я умолк, пораженный как громом. Потом спросил: — А с еврейской что делают? — Еврейская идет на медицинские опыты или в госпитали союзников. Я молчал. Он ведь не сам загоняет людей в лагеря, не сам вытягивает у них из вен кровь. Зато и не гнушается ею пользоваться. Но я уже был готов отдать за него всех узников в Европе. И себя самого в придачу. — Хочешь, я поделюсь с тобой своей кровью? — Хочу. Но не буду. — Почему? Он помрачнел. — Да потому, что будь я проклят, если ты из-за меня потеряешь хоть каплю своей крови. — Рудольф… Болит рука? — Дергает, — досадливо проговорил он. — Никак заснуть не могу. Однако его веки все время опускались. — Я посижу с тобой, а ты спи, — сказал я тихо. — Спи. Рудольф послушно закрыл глаза и равномерно задышал. Я караулил. Через пять минут вполголоса позвал его, но он не пошевелился. Тогда я наклонился и осторожно поцеловал прямо в губы, сухие и горячие. Я едва смог заставить себя оторваться от них. Но я не для этого ждал, пока он уснет. Вернее, не только для этого. Перед тем, как уйти, я вытащил палочку, направил на забинтованное запястье и прошептал простое заклинание Эпискеи. Вена закрылась и больше болеть не будет. Я вернулся к себе в комнату, заперся и пересчитал марки в бумажнике. Понятия не имею, почем зелья в Магишештадте. Я уже не гадал, мог ли Седрик повлиять на судьбу Рудольфа. Я точно смогу. Он не умрет. Я переоделся в костюм, надел пальто. Посмотрелся в зеркало, причесался пятерней — и аппарировал. Стояли уже глубокие сумерки, квартал магов сверкал волшебными фонариками на карнизах и окнах. И никаких свастик! Сегодня в Магишештадте было гораздо веселее, чем в тот осенний день, когда я побывал здесь впервые. Тянуло дымом из каминных труб, уютно светились окна, пахло кофе и ванильной сдобой, где-то бубенчики звенели нехитрую мелодию. И всюду были люди, шли, стояли у входов в магазины или кафе. В крошечной аптеке мне продали два пузырька, синий и коричневый, заткнутые фигурными пробками. Восстанавливающее и кроветворное зелья. Я заплатил двенадцать марок и аппарировал назад. После Магишештадта замок показался мне зловещим и угрюмым. Встретившийся на лестнице Рушке хмуро взглянул на меня и не ответил на кивок. Но я так торопился к Рудольфу, что не обратил внимания. Вот только к нему я опять не смог прорваться. Ни этим вечером, ни на следующий день. У него постоянно толклись то врач, то Шпенглер с бумагами. Делать нечего, оставалось надеяться, что порошки Бауэра поставят его на ноги. Я в очередной раз отошел от дверей и попался на глаза весело насвистывающему Шренку фон Нотцингу. — Что, Леманн, прогнал любимый… кхм... патрон? Дружба кончилась? — Идите к черту, барон, — сказал я. Вечером я забрел в гостиную и был встречен недобрым молчанием. Для проверки предложил Экштейну партию в шахматы, но тот, не глядя на меня, покачал головой, зажал доску подмышкой и направился к Фридриху Норфолку. Сам Норфолк смотрел на меня исподлобья и отвернулся, как только поймал мой взгляд. Остальные занимались своими делами: читали, листали журналы, кто-то крутил патефонную ручку — но чувствовалось, что все настроены против меня. Вентцель с хихиканьем что-то рассказывал на ухо Рихтеру, а тот пялился на меня круглыми совиными глазами и скалился. Длинный Шмидт покосился на меня зло и поскорее отошел в другой угол комнаты. Значит, все уже были в курсе. И на всякий случай старались не опорочить себя связью с проклятым вражьим лазутчиком. И даже насильник и подлец посчитал мою компанию недостойной. Правда, Ганс Коудрес, проходя мимо, ободряюще дотронулся до локтя. И то хлеб. Я мысленно вычеркнул его из списка подозреваемых. Хотя, может, и зря.