Зондеркоманда "Х"

От Коудреса я на следующее утро узнал, что Рудольфу ночью стало очень плохо, и его срочно увезли в госпиталь. Я похолодел. Именно в этот день Шпенглер распорядился начать подготовку к Рождеству. Работы отменились, на всех взвалили поручения. Мне было приказано заполнить пачку открыток с заснеженными елями и нацистом в каске — для Зикса, в оперативные штабы СС в Бреслау и Лейпциге, в канцелярию в Огхлау и другие мелкие и не очень подразделения. Шпенглер принес образец: «Уважаемые товарищи по партии! Примите сердечные поздравления со знаменательным для великой Германии праздником…» и список лиц-адресатов. Крутилась на патефоне бодрая пластинка с немецкими шлягерами, Курт Кречетт, которого мне отрядили в помощники, фальшиво подпевал и мучил меня вопросами о поездке в Зал Столетия и речи Гитлера. То ли был не в курсе моей опалы, то ли его это не волновало. Я никак не мог отлучиться и весь изнервничался, черкая на глянцевых картонках и отвечая невпопад Курту. Открытку для комендатуры Аушвица я смял в кулаке и спрятал в карман. Обойдутся. Часть команды с самого утра была отправлена на склад за рождественскими атрибутами. Напрасно я надеялся, что елки в замке не будет. Я достаточно насмотрелся на нацистские украшения в Берлине, но когда увидел, что они привезли, понял, что этот праздник запомню навсегда. Готтфрид Рушке и Рудольф Рихтер торжественно, как похоронный венок, внесли в гостиную огромную свастику, увитую еловыми лапами. Водрузили возле камина. Видимо, ей была предназначена роль святочного полена. Рядом выставили вылепленные из папье-маше фигурки страшной старухи и старика в серой шляпе, с козлиной бородкой и с козлиной же мордой. Фрицы называли их ласково — «мужичок» и «бабушка Холле», и черт их знает, что они символизировали в нацистском кошмаре. Рушке настаивал, что рядом с ними необходимо выставить большой портрет фюрера. Но остальные сочли это лишним, и он отступился. Главную елку, точнее, «йольское дерево» решили выставить у парадного крыльца, и еще несколькими украсить гостиную и столовую. Были и свечи, электрические для елок и парафиновые для украшения стола. И, конечно, игрушки. Следом за свастикой в гостиную приволокли из машины четыре большие коробки. Чего там только не было! Фарфоровые и стеклянные, в военно-полевой расцветке, однако с блестками и позолотой — бомбы, гранаты, самолеты, дирижабли, субмарины. Вентцель и Шмидт схватили по самолету и устроили, издавая дикие завывания, шуточный бой в воздухе. А Рушке все вынимал и раскладывал по столу шарики и полусферы, украшенные свастикой, черными германскими крестами, рунами и изображениями солнца. Он искал треснувшие и надколотые. Одних только фаянсовых голов Гитлера набралось с десяток. Самую большую предполагалось надеть на верхушку главной елки, и было в этом что-то фантасмагорическое, из страшных сказок про отрубленные и насаженные на кол головы. Отто принес откуда-то кипу сморщенных надувных шаров. Надул один для пробы — красный с черно-белой свастикой. Второй — с рисованным портретом какого-то эсэсовца в фуражке с черепом. Третий начал надувать и бросил. — У меня сейчас рот треснет, — сказал он. — Надо их велосипедным насосом. — Дай Леманну, пускай потрудится, — отозвался из угла с патефоном фон Нотцинг. — Уверен, опыта в насасывании ему не занимать. Кто-то засмеялся... Я подписал последнюю из открыток, отшвырнул ее вместе с ручкой и пошел к черту из гостиной, а навстречу мне шагал торжественный Шпенглер со стопкой журналов в руках. Он кинул их на игральный столик, журналы разлетелись веером. — Праздничные гимны, господа. Повторяйте слова. Чтобы все как один без запинки. Леманн, вы куда? Закончили уже? Я заперся в комнате, от души испепелил аушвицкую открытку, засунул в карман фиалы с зельями и аппарировал прямо к дверям госпиталя в Бреслау. Туда, где мы в прошлый раз высадили доктора. Да, неосторожно, но не мог я больше ждать. Тревога изгрызла меня. По счастью, народа вокруг не оказалось. Пустая каменная мостовая, две полоски трамвайных рельсов, уходящие за поворот, тесно стоящие дома со слепыми, задраенными окнами. Я вошел в ближайшие двери со стеклами, забранными фигурными решетками. Вывеска сообщала, что это сводный военно-штатский клинический госпиталь. Я сверился с планом на стене и бегом поднялся к палатам на третьем этаже. Печатая шаг и пугая больных, пошел по коридору, заглядывая во все двери. Рудольфа нигде не было. Тогда я постучался к сестрам милосердия. Их каморка размещалась в торце этажа. — Рудольф Левин? — повторила девушка в белом чепце и переднике с красным крестом. — Так он же ночью умер. Как будто что-то с размаху ударило меня по голове. Перед глазами поплыло, в ушах зазвенело, и я с трудом расслышал, как вторая сестра, откуда-то из-за ширмы, сказала: — Умер Мартин Левин, Ирена! У Рудольфа Левина тоже пневмония, он лежит в палате терапии. Это дверь рядом с операционной на четвертом… Я, не дослушав, уже мчался туда. Левин оказался в той палате. Но, Мерлин всемогущий, в каком состоянии! Изможденное, посеревшее лицо. Синеватая щетина. Трудное дыхание. Неестественно блестящие глаза. Он глянул и, мне показалось, не узнал меня. Я сел на кровать, достал оба фиала. — Открой рот, Рудольф. — Алекс. — Узнал. Голос сиплый. — Давай, живо. Я откупорил и поднес к его рту первый фиал, с восстанавливающим. Левин сжал губы, взял у меня пузырек ужасно горячими пальцами и едва удержал. Его колотило. — Выпей, прошу, — умоляюще сказал я. — Ты обещал мне. Ты же умираешь. — Велика потеря, — пробормотал он, и я приготовился насильно вливать в него лекарство. Рудольф встретил мой взгляд, прикрыл ресницы и резко опрокинул содержимое пузырька в рот. Проглотил все и сморщился. Быстро, пока его не свалил целебный сон, я отвинтил пробку второго фиала. — Теперь это. Он повиновался, но уже засыпал, и я поддержал его руку, чтобы ни капли не пролилось зря. Почему-то я был уверен, что успел в последние часы. Я спрятал пустые флаконы и хорошенько вытер ладонями мокрые глаза. Потом я сидел и смотрел, как Рудольф спит. Он возвращался в норму, и я вместе с ним. Лицо его медленно розовело. Дыхание выравнивалось. Из-под глаз исчезли так испугавшие меня жуткие тени. В общем, вскоре он уже выглядел совсем здоровым. Лишь тогда я огляделся. Палата была невелика, кроме кровати Левина, стояла еще одна, пустая и заправленная. Над его изголовьем на стене висела табличка с именем и чином. На тумбочке стояли градусник в стакане, радиоприемник, на нем ваза с астрами. Обыкновенная больница, вроде нашего Мунго. Все они похожи, даже если их разделяют полвека. Пора было уходить, пока в замке меня не хватились. С Рудольфом теперь все будет отлично, медики поохают над ним, да и отпустят. Я взял его левую кисть. Еле заметная полоска на запястье. Он ведь спросит меня об этом чуде, не забудет. Я поцеловал шрам. Поцеловал поочередно все костяшки, все пальцы, уже просто теплые, не обжигающие. Посидел, уткнувшись лицом в его ладонь и чувствуя, как равномерно толкается в губы пульс, осторожно вернул руку на кровать и прилег с ним рядом, обняв поверх одеяла. Лежал и слушал сонное дыхание. А когда в коридоре раздались шаги и голоса, вскочил и аппарировал к себе в комнату. Рудольфа не отпустили из больницы ни в этот день, ни в следующий, он приехал только через три дня, здоровый и бодрый, но ужасно недовольный. Доктор не мог поверить в чудесное излечение пневмонии, счел наступившее облегчение временным, предкризисным, и принялся ожидать, собственно, кризиса. — Мне пришлось сбежать оттуда, — сказал Левин, когда я заглянул к нему в кабинет. — Алекс! Иди сюда, мой хороший! Я не то что пошел — я бросился к нему, и мы обнялись. Я потерся носом и губами о его щеку, выбритую и пахнувшую лосьоном, погладил по исхудавшей спине. И наконец-то вновь ощутил себя нормальным человеком, а не нацистским болванчиком. Эти несколько дней без него прошли в бессмысленной рутине. Я сортировал книжки, заполнял формуляры, вынужденно принимал участие в украшении комнат и коридоров свастикой в еловых ветках, в репетициях рождественских гимнов, у которых кто-то переврал все слова, в бесконечном обсуждении праздничного меню — гусь или рулька (тут я отмалчивался, конечно, меня уже никто ни о чем не спрашивал), и обязательно должны быть печенья в форме свастики — на радость нашим кухонным полякам. Впрочем, печенье, йольский пирог и другие сладости парни намеревались заказать в кондитерской и предвкушали каких-то миндальных жаворонков. Все это меня мало трогало, я скучал по Левину, без конца представлял, как он там в палате — лежит, слушает радио или, может быть, думает обо мне. Я ждал его, а еще ждал дознавателя и гадал, чем закончится его визит. Бежать я никуда не собирался в любом случае: с хроноворотом на руке я мог тянуть до последнего. А может, ничего и не случится. — Завтра утром Урмас будет здесь, — Рудольф, как он уже не раз делал, прочел мои мысли по лицу. — Повезло, что он дотянул до твоего возвращения,— сказал я. — Повезло-о? Я позвонил ему позавчера прямо из госпиталя, чтоб подождал немного. — Спасибо, — сказал я серьезно. — Тебе спасибо, Алекс. Как я понял, ты вытащил меня почти с того света? — Ты ведь уже совсем здоров, Рудольф? — Я пристально посмотрел на него. — На сто процентов. — Он засмеялся. — Я думал, ты галлюцинация. Лежу, все в тумане, и вдруг из тумана возникает несчастное лохматое привидение с глазами как зеленые блюдца, сует мне в рот какую-то гадость и едва не рыдает. — Ты ужасно выглядел. — Все то же загадочное лекарство, которым ты напоил меня в прошлый раз, верно? Нет, я не спрашиваю и не настаиваю. Раз ты не говоришь, значит, наверное, не можешь. Я не сумел из себя выдавить даже жалкое, ожидаемое им «не могу», потому что мог, а главное, давно хотел все ему рассказать. Меня тошнило и от «Алекса», и от «Леманна», и вообще осточертело притворяться. Только не перед Рудольфом, который, наоборот, становился все искреннее и все больше открывался передо мной. — В конце концов, если у нас есть вундерваффе и мы практически побеждаем гравитацию, отчего б не появиться и эликсиру жизни, — задумчиво продолжил он. — Все, мой дорогой, я ничего этого тебе не говорил, а ты не слышал. Хорошо? Я молчал и прижимался все теснее. Рудольф умолк, и я почувствовал его ладони в своих волосах. Мне было так здорово рядом с ним, вместе с ним. Ведь совсем недавно я мог только мечтать об этом. И я не думал ни о какой опасности. Да и даже не будь у меня волшебной палочки, точнее, двух палочек, и хроноворота, я не смог бы прямо сейчас оставить Рудольфа из-за какой-то невнятной угрозы. Так я решил и поднял голову, чтобы поцеловать его наконец. И, конечно, в дверь сразу же застучали. Приехал дознаватель полиции СС Урмас Кунце. На полсуток раньше, чем обещал. Допрашивал он меня в присутствии Левина и Шпенглера. Опять изматывающие дотошные вопросы. Кто вы, откуда, как попали в СС? Какая мотивация у вас была? Ваше отношение к задачам, стоящим перед страной и Рейхом? Что вы думаете о внешней политике фюрера? Как вы считаете, кто и почему мог написать на вас донос? (Я назвал Шренка фон Нотцинга и предположил личную неприязнь) У вас есть другие недоброжелатели в команде? В чем состоит ваша работа? Шпенглер слушал с откровенной скукой, раза два смотрел на часы, посмотрел в третий раз — встал, сказал «прошу меня извинить» и вышел. Рудольф вместе со стулом передвинулся от стены к столу, за которым сидели я и Кунце. — Давно надо было отправить на фронт эту сволочь Нотцинга! Давайте быстро, Урмас, я организовал Шпенглеру телефонные переговоры с Берлином, но это ненадолго. — Дела неважные, — сказал дознаватель, сразу сменив тон. — Сначала позвонили из высшей канцелярии, мол, хотели бы спустить все на тормозах, донос-то анонимный. Отдали нам, в крипо, и поручили оформить как полагается. — Так. А потом что? — Дознание передано в гестапо. Рудольф побледнел. Он бросил на меня быстрый взгляд, но лицо его оставалось бесстрастным. — В какой отдел, к пропаганде? — Хуже. Контрразведка. Е1. — Дьявол. Почему? Что причина этого решения ? — Небе вдруг заклинило на серьезности обвинения, и он решил избавиться от проблемы радикально . Но, я так думаю, тут фамилия повлияла. — Это еще с какой стати? — Так Леманн он у вас. Практически однофамилец Вилли Лемана, который оказался завербован Советами, и служил как раз в Е1, в прошлом году расстреляли. — Но это же бред, — сказал Рудольф. Прекрасно. Сейчас еще меня примут за какого-нибудь запасного дублера советского шпиона. И кто мне такое имя выбрал, отправляя в этот период?! — Бред или нет, но я бы рекомендовал… — Что? — Рудольф весь подался вперед. Кунце оглянулся на дверь и продолжил шепотом: — …рекомендовал молодому человеку уехать. Прямо сейчас. Гестапо, полагаю, обойдется без такого ценного подарка. — За мной следят , — сказал я. — Думаю, сейчас уже нет, — ответил Кунце. — Уезжайте. Куда угодно, хоть на фронт, а лучше подальше в тыл или в нейтральные земли. Государственный розыск пока не объявлен, у вас хороший шанс. До Рождества они вряд ли вас вызовут. Мой Левин, очень бледный, выпрямился и посмотрел на меня своим прожигающим взглядом, потом еле заметно кивнул. — Нет, — сказал я. — Бегать не буду. Я никого не предавал и по-прежнему верен нашему делу. Пусть докажут. — Доказывать придется вам, — ответил Кунце. — И я не уверен, что гестапо это вообще будет интересно. Помните, у них есть право превентивного ареста. Подумайте. — Я напишу представление в канцелярию и в гестапо на имя Хуппенкотена и… кто там сейчас в Е1? Ренкен? — сказал Рудольф. — Объясню, что все это недоразумение, что донос — следствие личного конфликта в коллективе и что я гарантирую… — Боюсь, это поможет и приведет только к тому, что и вас возьмут на цугундер. Мне казалось, он несет чушь. Так ведь можно запросто оговорить любого. Хотя именно Урмасу Кунце стоило бы верить, он же работал в этой системе и знал все досконально. Кунце дал мне на подпись протокол допроса, попрощался с нами за руку и ушел. Рудольф потерянно бродил по кабинету. — Бесполезно тебя уговаривать? — спросил он наконец. — Даже не трать время. — Алекс, я… Нас перебил вернувшийся Шпенглер. — Я встретил Кунце, он сказал, теперь ждем вызова в гестапо? Ну, допрыгались… Давай, Левин, вернемся к делам… Леманн, вас мы больше не задерживаем. Впервые я был рад свинячьему рылу Шпенглера и, пользуясь заминкой, попрощался и ушел. Впрочем, я обрадовался рано, Шпенглер завладел моим Рудольфом до самого вечера. И на следующий день. После разговора с Кунце я задумался: не подставляю ли я Рудольфа своим отказом уехать? Я и так и сяк крутил варианты возможного развития событий, и не мог прийти ни к какому выводу, кроме одного: если даже он не станет меня публично защищать (хотя надеяться на это было очень глупо), то все равно, признай они меня диверсантом, Левин пострадает как мой непосредственный начальник. Насколько я помнил, для эсэсовцев этого довольно, чтобы навесить обвинение. Я прямо-таки заметался. Бросить его ради него же? Это было очень трудно. К вечеру я дозрел до важного решения. Оно показалось единственно правильным. Ничего другого придумать я все равно не смогу. Я пойду к Рудольфу и расскажу все как есть. Ну почти все. Про волшебников и две тысячи второй год я промолчу, это не имеет сейчас никакого значения. Если он меня выгонит после этого, то и отлично, с чистой совестью поверну хроноворот (о том, что же будет потом со мной, я старался не думать), а если не выгонит… Тогда мы вместе придумаем, как быть. Обязательно придумаем. * * * Рудольф нашелся в гостиной, стоял, разглядывал фигурки у камина. Там же торчали и Шпенглер с Куртом, и Экштейн с Вентцелем. Нотцинга, слава Мерлину, видно не было. Норфолк с Патином играли в карты, выкидывая их прямо поверх разложенных по столу елочных шариков. Снова играла на патефоне назойливая немецкая песенка. Лёре, лёре, лёре, лёре… — Кстати, о Лорах. И о других милых девочках, — сказал вдруг Вентцель. — Пора назначить им праздничную встречу. Фрау Абихт намекала, что расписание уплотняется и надо сделать заказ заранее. А то мы все учли, а их забыли. — Да прямо сейчас и сделаем, — ответил Шпенглер. — Курт, позвони им. На всех зовем, как обычно? Левин? — Конечно, на всех, — сказал мой Рудольф. — Грету Шталь обязательно, остальных каких хотите. — Ты все еще ебешь эту блонди? — ухмыльнулся Шпенглер. — Да ты ей как верный супруг. — Блонди — это собака фюрера, Вильгельм. А о фройляйн говори уважительнее. — О ком, о бляди? — Бляди тоже люди, — сказал Рудольф. — Особенно такие красотки, как моя Грета. В этот момент он повернулся — и увидел меня. Я не знаю, что было написано на моем лице, даже гадать не хочу. Я поспешил выйти, но он догнал меня в коридоре и схватил за плечо. — Алекс, подожди! Я вырвался, но он снова схватил и втолкнул в библиотеку. Дверь за нами захлопнулась. Мы стояли друг против друга. Рудольф вздохнул. — Давай договоримся раз и навсегда. Я не хочу видеть у тебя такое лицо. И не хочу, чтоб остальные видели. — Какое есть. — Нет, Алекс. Я ни в чем не провинился перед тобой, чтобы позволить тебе так на меня смотреть. — Хорошо. Я пойду и буду смотреть на кого-нибудь еще. Он загородил мне дорогу. — Ну в чем дело? В конце концов, шлюхи были, есть и будут, они необходимы для здоровья нации. Ты не отменишь это, что бы ты себе там ни придумывал. — Для здоровья? Когда сляжешь в третий раз, зови своих шлюх, и пусть они тебя лечат. — Я тебя не звал с твоими микстурками. Ты сам приносил и умолял выпить. Я метнулся к выходу, задел стеллаж, Рудольф вновь заступил мне путь. — Полегче. Ты реагируешь на нее, словно ревнивая жена. Обида захлестнула меня тяжелой волной. — Конечно, я не жена. Я никто. — Все рушилось к чертям, но я не мог остановиться. — Понимаю, страшный сто семьдесят пятый параграф. Боишься. — Если б я боялся, я бы тебя отослал на фронт сразу как увидел. — А, так это была любовь с первого взгляда? Чего ж не отослал? Сначала полапать хотелось? Полапал? Можешь отправлять. — Что ты несешь? — А что? Пообжимались и хватит. Все равно все остальное с Гретой. Он сощурился, как-то странно скривился: — Алекс, а ты… не чересчур ли много от меня хочешь? — Я хочу? — я злился так, что самому было стыдно. — Значит, это я все начал, да? И в лесу, и в кабинете? Иди к черту, к своим шлюхам или к своим ведьмам, пополняй пыточную коллекцию для Зикса. — За пытками — к Нотцингу, — произнес Рудольф глухо. — Пытки — его тема в разработке. Раз тебе это интересно. — Точно, как я не подумал, это же так страшно — пытки. А ты всего боишься, даже собак, и еще честным быть боишься. Сам перед собой, не то что перед другими! Трус. — Не смей называть меня трусом! — Ты трус, потому что врешь мне. Даже сейчас ты хочешь меня, но никогда не признаешься в этом! Он машинально прикрыл рукой пах, но тут же отдернул руку. — Что ты несешь, Леманн! Я совсем сошел с ума, в ушах шумело от ярости, и я почти не слышал собственного голоса. — А давайте проверим, оберштурмбанфюрер, стоит у вас на всяких там мальчиков, или я ошибаюсь? Я подошел вплотную и, пристально глядя в ошарашенные черные глаза, прижал ладонь между ног. У него действительно стоял. — Убери руку! — Обойдешься. Рудольф смотрел на меня с ужасом, а мне хотелось сделать так, чтобы стало еще ужаснее, чтобы ему было и стыдно, и противно, раз уж все равно все к этому идет. Я быстро дернул вниз его подтяжки, рывком расстегнул ширинку и засунул руку ему в трусы. Я ждал этого так долго, я так мечтал быть с ним, я внюхивался в его рубашку по ночам и представлял, как это могло бы произойти. А сейчас было только очень обидно и очень плохо, и я стал делать еще хуже. Я сжал его член, и Рудольф замер, резко втянув воздух сквозь зубы. — Больно? Вот и хорошо, дольше будешь помнить. Я вытащил его член из трусов и сильно провел по нему раз, другой. — Убери… руку, — он задыхался, он пытался оттолкнуть меня и выглядел так растерянно, что я уже решил все прекратить, но тут он дернулся, зажмурился и кончил мне в ладонь. Потом он стоял передо мной и пытался одновременно отдышаться и привести себя в порядок, а я старался запомнить его вот таким — нелепым, покрасневшим, с выдернутой из брюк рубашкой и мокрым членом. Я вытирал руку носовым платком и все ждал, когда он откроет глаза, чтобы послать его. Рудольф открыл глаза и неожиданно смущенно, криво улыбнулся, но я не поддался. Демонстративно швырнул платок в мусорную корзину и спросил: — Что, оберштурмбанфюрер, любите, когда вам делают больно? Он вздрогнул как от пощечины, схватил меня за галстук и дернул так, что дышать стало невозможно. Подтянул к себе и страшным голосом сказал: — Если бы я знал, что ты такая стервозная дрянь, то еще в прошлый раз затащил тебя вместе с Гретой в кабинет. Расписали бы ее на двоих, глядишь, тебя бы отпустило. Ты заигрался! Я резким ударом сбил его руку. — Все правильно говоришь, спать надо с девками, и лучше втроем, но ты опоздал со своими советами. Жаль, в Берлине тебя со мной не было, там хорошее заведение, девочки не чета вашим драным кошечкам. — Ты ходил в бордель? — он отшатнулся, и я не понял, что его так потрясло. — Конечно. Не пропадать же талону. Познакомился с Эльзой, беленькая… м-м-м. Ты бы тоже запал на нее. Тоже могли бы ее на двоих. Горячая девочка. Рудольф молчал. Я выхватил из кармана один из выданных мне презервативов и швырнул в него. Квадратик золотистой фольги не долетел, упал на ковер. — На, держи. Один остался. Поебешься с Гретой от моего имени. А я от тебя ничего не хочу. Я вышел, стараясь не стукнуть дверью, не привлекать внимания. И сразу же аппарировал в тир, чтобы он не вздумал за мной броситься и продолжить этот кошмар. В тире я, не зажигая ламп, пробрался между чучелами, сел на пол в дальнем углу, обнял колени и попытался подумать. Положение усложнилось, и я ни черта не знал, как из него выходить. Видеть Левина я не мог. Даже вспоминать обо всем, что с ним связано, было больно и муторно. Но и бросить его сейчас — тоже. Какие бы гадкие слова он мне только что не сказал, я поступил еще хуже, это во-первых. А во-вторых, и это, пожалуй, решало все: я не хотел, чтобы он попал в беду. А если я исчезну, они примутся за него. А если останусь? Все равно примутся. Голова уже не соображала. Выходило, что нам нужно было уезжать вместе. Даже если теперь и не вместе… Почему я не подумал об этом раньше, когда он звонил мне в Берлин? Надо идти к нему. Но я не мог. Лязгнула стальная дверь, вспыхнули лампы под потолком, зазвучали шаги. Кто-то прошел вглубь тира и остановился перед стойкой с оружием и патронами. Меня скрывал барьер, но я отполз подальше в угол и съежился. И тут заметил в стене сбоку темную трещину ровной овальной формы. Я подобрался ближе, вытащил палочку и прошептал: «Ревелио». Открылся вход в темноту. Я, не долго думая, залез в него и зажег Люмос. Пустая ниша неизвестного назначения. Даже паутины нет. Можно замуровать себя, и не надо будет ломать голову, как поступить. А он пусть мечется по замку и ищет. Впрочем, он решит, что я все-таки сбежал. Я скорчился в нише, погасив огонек, и слушал, как пришедший стреляет. По манере лупить в цель без паузы, пока не закончится обойма, и сбрасывать опустевшую на пол я узнал его моментально. Выстрелы грохотали, а я сидел и слушал. В перерывах, пока он перезаряжал свой вальтер, сверху, из гостиной, доносились патефонные рождественские песни. Странно, что звук слышен сквозь толстую каменную кладку. Наверное, где-то здесь проходит воздуховод. Я поднял голову, потому что мне показалось, что надо мной что-то пронеслось, какая-то призрачная фигура. Я знал, что нужно встать и выйти к нему. Отставить все обиды, забыть свои переживания и сказать: бежим. Бежим, пока не поздно. Но я не вышел. Как последний трус. Я не боялся гестапо, но выйти и посмотреть в глаза Рудольфу я не смог. Мне было оглушительно стыдно за собственные мечты и мысли, за желания, за счастье в его объятиях, за то, что я чересчур многого от него хотел. Точнее сказать, всего. А он был против. Он хотел, и еще как, он же и минуты не продержался, и все равно был против. За руки меня держал, по лицу гладил. Обнимал. Скажите, пожалуйста, какой добросердечный. Я, наверное, для него был вроде щенка, которого хочется потискать. Хотя нет, щенков же он не выносит. В памяти невольно всплыли чуткие, ласкающие ладони на моей голой груди, жадные губы на шее… Ну и что?! Увлекся, занесло, особенно если Грета давно не давала. «Как жаль, Алекс, что вы не девушка». Я не девушка, а у него на меня встал. Страшный позор, только кровью смоется или вон, выстрелами по чучелам евреев. Выстрелы вскоре прекратились, он отшвырнул последнюю обойму, погасил свет и ушел, грохнув дверью. Самое ужасное, что я не мог забыть ту его неловкую улыбку, а потом потерянный взгляд, которым он провожал меня. Я закрыл лицо ладонями и застонал. Ну что за черт, ну почему все так обернулось?! Я сидел и жалел себя и его до ночи. И так ничего и не придумал. В следующие несколько дней я нашел новое применение своим шпионским навыкам. Задача стояла простая: перемещаться по замку так, чтобы не встретить Левина. В библиотеке я находиться не мог, при виде зеленого ковра и стеллажей с книгами у меня начинало стучать в висках. Я попытался там поработать, но сбежал через двадцать минут. Коудрес выслушал легенду, что от пыли у меня начался насморк, сочувственно похлопал по плечу и разрешил сделать перерыв в работе. На третий день, вечером, убедившись, что Левин уже поужинал, я побрел в столовую, чтобы перехватить бутерброд. И тут меня отловил Шпенглер и отправил наряжать ель во дворе. «Хватит отлынивать», — сказал он. Оказывается, по замку уже были расставлены елочки, и команда их украшала общими усилиями. Свечки сияли ровным электрическим пламенем. Сочельник наступал послезавтра. Я оделся, покорно взял оставшуюся коробку. Смеркалось, падали редкие снежинки, из каминных труб плыл запах дыма. Дворник пришел мне помогать, принес стремянку. Я залез на верхнюю ступеньку, насадил на верхушку елки фарфоровую голову фюрера, как жертвоприношение нацистскому Рождеству. Дворник подавал мне шары и мелкие гитлеровские головы, я цеплял их на колючие ветки. Когда я уже поднимался по лестнице к себе, меня обогнал Курт. Он заколотил в двери левинского кабинета, как всегда с таким видом, будто его только что ужалила оса. — Герр Левин, — прокричал он. — В канцелярию поступил звонок на ваше имя. Я не стал дожидаться появления Левина и поспешно скрылся в комнате. Это были последние несколько минут моего оцепенения. * * * Я постоял у окна, глядя на падающий снег, и сел на кровать, погрузившись в тоскливую задумчивость. Спать было рано, а делать ничего не хотелось. И тут дверь распахнулась, и Рудольф вошел ко мне в комнату. Он тотчас запер нас на ключ. Я, оторопев сперва, взял себя в руки и молча ждал что будет. Я был уверен, что он хочет выяснить отношения и сейчас опять начнет тянуть из меня жилы. Рудольф подошел ко мне, так и сидящему на кровати. — Алекс, — сказал он очень тихо. — У нас всего ничего времени. Переоденься, возьми самое необходимое и приходи в гараж. Постарайся, чтобы тебя никто не увидел. — Что? — Послушай, ты мне просто верь. Нам надо уезжать. Кюнг только что звонил, в Огхлау на тебя прибыл ордер, к утру его доставят, тебя арестуют и отправят в гестапо. Ну что ты сидишь, переодевайся. — Куда ехать? — Я встал. — Новицки нас отвезет. У него друзья в Польше, спрячут. Мы договаривались на ночь двадцать пятого, во время праздника, здесь все напьются и разбредутся по девкам, Шпенглер не пьет, но я бы попросил Грету отвлечь его… И мы бы с тобой тихо исчезли. Но теперь ждать нет возможности, едем прямо сейчас. Алекс, не стой столбом. — Зачем вы договаривались на двадцать пятое? — не понял я. — Ты отказался уехать. Я собирался сам тебя увезти. Вот так. А что я думал, он будет сидеть и ждать, когда меня потащат в гестапо? Это я сидел и ждал, как последний дурак, а он действовал. Даже после того, как я его послал, он не отступился. Лишь сейчас до меня дошел весь ужас того, что я натворил. Я своими собственными руками втянул его в смертельную опасность. И ради кого? Ради чертова шпиона, которым я на самом деле был. — Рудольф, я должен тебе сказать кое-что. Подожди. — Сказать, что ты англичанин? — Ты знаешь?! — Да, Гарри, да. Давно догадался. Это неважно сейчас. Одевайся теплее, в горах очень холодно будет, и иди к машине. Все в гостиной, слышишь, поют? Будь осторожен. Он отпер дверь, выглянул и вышел. Я осмысливал услышанное. Он в курсе, кто я такой. Он все равно хочет меня увезти. Если бы я мог мыслить спокойнее в тот миг, я бы многое понял. Но у меня была совершенная каша в голове и в душе. И еще, стыдно сказать, но мелькнула мысль: а может, он меня заманивает в ловушку? Но я выбросил ее вон. Он не мог бы. Только не он. Потом я очнулся — и кинулся собираться. Я быстро снял форму, натянул брюки, потом свитер поверх рубашки. Я рассовал по карманам штанов деньги и аусвайс, за пояс затолкал вальтер, обе палочки, уменьшенные пузырьки с воспоминаниями засунул в один карман зимней парки, в другой положил нож и запасную обойму. Хроноворот был на руке. Теплые перчатки я нашел. А больше брать было и нечего. Я не стал рисковать и пробираться через замок, натянул на голову меховой шлем и аппарировал сразу к гаражу. Из-под закрытых ворот пробивался свет. Я оглядел пустой двор с сияющей елкой у парадного входа и шагнул внутрь. Левин и Новицки были там, шофер прогревал мотор, сидя за рулем, а Рудольф в такой же парке, как моя, примостив на капот большую картонную папку, завязывал на ней тесемки. Диссертация, сообразил я. Куда он хочет ее тащить? Решение пришло моментально. Я подошел и забрал у него папку. — Не бери, не надо. Такая тяжесть. Как мы понесем ее? — Я не могу бросить труд, на который я… — Я спрячу! Никто не найдет никогда! Вернешься за ней после войны. Я вышел за дверь. Аппарировал в тир, к нише в стене, затолкал туда бумаги. Вернулся. Ворота гаража были уже раздвинуты, замковые — открыты. Левин сидел в машине впереди и нетерпеливо смотрел в открытую дверцу. — Куда ты ее дел? — В подземный ход под тиром… — Едэме, панове. — Иди сюда! Я забрался на заднее сиденье, дверь захлопнулась, мы выкатили во двор и направились к воротам. Я молчал. Рудольф пристально смотрел на меня в зеркале. Машина миновала ворота, шофер выскочил и закрыл их, и мы поехали по замерзшей брусчатке, щелкая обледенелыми камешками. В стекло летел снег. Из-за поворота на дорогу навстречу нам выкатился большой черный автомобиль с притушенными фарами, следом еще один. Кто мог приехать в замок сейчас, вечером, что за рождественские путники? Я нащупал в кармане свою палочку, взялся за рукоятку. Не доезжая до нас, первый автомобиль юзом развернулся и встал посреди дороги, перегораживая путь. — Все, — сказал Рудольф. — Это гестапо. Я выхватил палочку. — Пся крев! — плюнул Новицки, резко тормозя. Рудольф обернулся, перегнулся через спинку: — Алекс, я тебя заклинаю, не вздумай ни в чем признаваться. Слышишь, мой хороший? Ни за что! Пока я его слушал, из первой машины вылезли люди в серых мундирах. Времени не осталось. Я дернул за ручку двери, собираясь выскочить, начать колдовать, но Новицки вдруг рявкнул: — А-а-а, як бы не было! — и газанул. Меня отбросило на сиденье. — Нет, стой! — крикнул Рудольф. Наш автомобиль рывком, кренясь на бок, обогнул машину гестапо и вырвался на свободную дорогу. Я обернулся и увидел, что следом мчится один из автомобилей. Махнул палочкой и послал в него Бомбарду: наше заднее стекло осыпалось на сиденье, а черную машину разнесло будто гранатой. Тут же ее объехала вторая, она догоняла нас, и оттуда начали стрелять очередями. Второй Бомбардой я промазал, потому что машина вильнула, объезжая обломки, а мне приходилось пригибаться от пуль. Левин что-то кричал с переднего сиденья, я не расслышал и вновь поднял палочку. Раздался треск очереди, наша машина вылетела на обочину, нас перевернуло, опрокинуло, меня с силой приложило головой к двери, и палочка сломалась прямо в руке. Последнее, что я понял: мы разбились. ...Какие-то проблески сознания. Холод, снег на лице. Почему-то очень холодно ногам. ...Голос Рудольфа: “Мы арестованы”. Кто-то отвечает: “Совершенно правы, оберштурмбанфюрер. Вашего помощника, унтерштурмфюрера Леманна, приказано задержать. Ну, а вас мы взяли, как говорится, на месте преступления. Срок предварительного ареста двадцать один день. Но, я полагаю, с вами разберутся быстрее. Здесь сам герр Ренкен для допроса”. Кто такой “сам герр Ренкен”? ...«Гласхютте»? Отличные часы. Пусть пока побудут у меня, унтерштурмфюрер”. Хроноворот стаскивают с моего запястья. …”Элих, иди найди… кто тут главный? Шпенглер? Узнай у него, куда этих двоих”. Мне кажется, что мы во дворе замка. Как мы сюда попали, мы же уехали? В глазах темно, но надоедливым ярким пятном сквозь темноту просвечивает елка у крыльца. Да, мы у замка. …”Шофер поляк был, скотина”. Был! Значит, Новицки погиб, пытаясь вывезти нас. Он сделал это уж точно не ради меня, а ради Рудольфа. …”Покурите напоследок, оберштурмбанфюрер?” И голос Рудольфа: “Бросил недавно”. Снова темнота и кто-то держит меня за плечи. Но не он. Какое-то оживление, голоса, хлопает дверь. Куда-то тащат, я вроде бы перебираю ногами, но сам идти точно не могу. Вдруг рядом с ухом голос Шренка фон Нотцинга: ”Вот ты, значит, кто, Алекс, обыкновенная подстилка. Много насосал? Или предпочитаешь подставлять задницу?”— Заминка, смех. И голос Рудольфа: “Сосредоточьтесь на своих подвигах, барон, а то девочки жаловались, что ваш размер их не совсем удовлетворяет,”— и снова смех. Проблески света. Серые мундиры, каменное лицо Отто Экштейна, злое и красное — Нотцинга. Архивариус качает головой и хмурится. Узкая лестница, и все куда-то выше и выше. Башня! Нас волокут в единственную башню замка. Провал.