Дверь открывается

С этого дня Никита отворачивался от Глеба и почти все время лежал. Глеб чувствовал вину, и это ему не нравилось. Конечно, его мучила совесть за срыв – боже, переспать со своим другом, да еще и при таких обстоятельствах! Это было ужасно. Он возбудился, хотя этого в принципе случиться было не должно. Он виноват. Его понесло. Однако разве не Никита твердил – «Трахни меня»? Это он положил руку на его член и пытался завести его. Завел. И что? Виноват во всем оказался один Глеб, а Никита был теперь его жертвой. - Это несправедливо, - не выдержал Глеб. – Ты трогал меня. Я не могу себя контролировать, когда мне дрочат. Ну, то есть я хочу сказать… Черт! Ты понимаешь, что я хочу сказать! Никита лежал и не собирался поворачиваться к нему. Глеба это только больше распаляло: - Да, ну что такого? Да, подрались в самом начале – они, эти мудаки, стравили нас. И я признаю, что поддался – прости, - но потом… Потом же мы сами… Пусть и с подначки! Ты меня просил и гладил. Я возбудился, дело пошло. На что ты сейчас обижаешься? Что я был сверху, а не ты? Если выберемся отсюда, можешь трахнуть меня, и забудем об этом. Никит! Перестань меня игнорировать! Он кричал еще что-то. Злился. Никита не поворачивался. Глебу было не видно, но Ник лежал, глядя в противоположную стену. Он не разговаривал с Глебом, потому что не мог: произошедшее между ними не подходило под определение «просто переспали». Никита не знал, как ему общаться теперь со своим другом. Язык просто не поворачивался. Ник не был геем. Он даже не думал о таком раньше. Он не думал об этом и сейчас. Его притащили сюда, били и насиловали, стравливали с лучшим другом. Заставили их заняться сексом, во время которого выяснилось, что Глеб относится к нему не совсем так, как он думал. Для него это было дикостью. Под давлением Глеб сломался. Кто бы не поступил так, как он с ним? Никита точно знал, что он бы не поступил. Он пытался спасти себя и Глеба, но вместо этого утянул обоих на самое дно. И Уфимцев злился и говорил все правильно – он был ни при чем. Глеб ни при чем. А вот Никита… Никите было больно. Он с ума сходил в этом месте. «Я хочу домой», - шептал он самому себе без слов, словно мантру, и плотнее кутался в ткань пледа. Дверь открылась. Похитители после секса друзей потеряли к Глебу всякий интерес – теперь они снова были сосредоточены на Никите. И у того все внутри переворачивалось. Сегодня за ним пришел незнакомый человек в балаклаве. Первого не было. Ник с горькой усмешкой понял, что привык к молчаливому и отстраненному мужчине. Почему-то тот ощущался по-другому, нежели остальные. Хотя, возможно, секрет крылся в том, что Первый не участвовал в избиении и изнасилованиях. Он мог ударить, но не прибегал к этому, если мог справиться как-то иначе. Сейчас его не было, и Никита почувствовал беспокойство. Он без сопротивления последовал за пришедшими за ним людьми. И уже в коридоре, за несколько метров до пыточной комнаты, с ним что-то произошло: Никита внезапно понял, очень четко и ясно, что его отсюда живым не выпустят. Будут мучить до тех пор, пока от него ничего не останется. И до этого момента, Ник знал это, осталось не так уж и много. Он уже сейчас понимал, что сходит с ума. С каждым шагом, приближающим его к двери в пыточную, сердце Никиты начинало стучать сильнее. Он опустил голову. Босые грязные ноги шлепали по бетонному полу. Шаг, второй… И Ник остановился. - Что встал? – спросил один из сопровождающих. – Иди. Никиту подтолкнули в спину, но он остался стоять на месте – он не пойдет туда. Не пойдет. Хватит. Если все закончится смертью, зачем тянуть? Он посмотрел в лица мужчин. - Иди… - с некоторой неуверенностью в голосе сказал один из них. Дверь в ненавистную комнату открылась. В ее проеме Ник увидел кровать, и его сорвало: он закричал, сжимая кулаки, готовый кинуться на любого, кто приблизится к нему. Он кричал так страшно, как никогда не кричал. Так, что окружающие его люди отшатнулись в испуге прочь. Никита отступил на шаг назад, развернулся, готовый бежать – все равно куда. Важно – как можно дальше отсюда. Докуда сможет добежать. Отсюда должен быть какой-то выход. А вдруг? Но убежать ему не дали, сбив с ног буквально на втором шаге. Никита вскочил, чуть не упал, но выстоял и снова рванулся бежать. Его схватили за волосы. Никита по инерции развернулся и врезался в стену, разбивая нос, оставляя на светлой краске красные разводы. Его потащили к дверному проему, и он стал яростно сопротивляться. Он видел комнату, лампу под потолком, людей, какие-то инструменты на полу – и снова закричал. Он попытался отцепить чужие руки от своих волос, ударил кого-то ногой, извернулся, укусил. Ник рвался прочь, не чувствуя боли, подвывая от усилий. Скрутить его никак не получалось. Он чувствовал себя раненым животным, загнанным в угол, и отчаяние придавало ему сил. На крик из пыточной вышли люди. Один из мужчин поинтересовался: - Чего он так орет? Ответом ему было только пыхтение пытающихся стреножить Никиту и новые крики последнего. - Помочь? – спросил мужчина. Не дожидаясь ответа, он вошел в кучу малу и без особого труда скрутил Ника. Он удерживал его за локти, сведенные за спиной, и потащил в комнату. В Никиту будто бес вселился: он не помнил, чтобы когда-либо вел себя так, как сейчас. Он вырывался так, что чуть ли не выворачивал себе руки. - Успокойся! – проговорил мужчина, который держал его. - Пустите меня! Пустите! Да что вам надо? Что вы прицепились ко мне? Сволочи! Уроды! Пустите меня-а-а-а! – он ударил ногой пытающегося приблизиться к нему человека. – Хватит! Я больше не хочу! – он дернулся, несмотря на боль, еще раз. – Я не буду! Пустите! По щекам Никиты потекли слезы, из груди прорвались глухие рыдания. - Пустите… - жалобно проскулил он. – Ну, пожалуйста… Я хочу домой! - К ма-а-аме! – передразнил его один из мужчин. - Слушай, я его ща уебу чем-нибудь. А ну, заткнись! - Суки! – снова взвился Никита. Его уже подтащили к кровати и пытались уложить, но ему все время удавалось вскочить или сесть. Его возвращали, и все начиналось снова – он не хотел сдаваться. Он выкрикивал ругательства в адрес своих мучителей, сопротивляясь из последних сил. Но Никита проигрывал. Он отлично понимал это, и его проигрыш был лишь вопросом времени. - Перестань! – Ника кто-то ударил в живот, завалив на спину. - Нет! Не-ет! – рычал тот, рвя жилы от усилий. – Сволочи! Ненавижу! Я вас ненавижу!!! Его руки удалось завести за голову и прикрутить к решетке изголовья. На ноги сел кто-то из присутствующих, навалившись на них всем весом. Все было закончено. Никита плакал и не мог остановиться. Надсадно и громко, захлебываясь своими слезами. У него случилась самая настоящая истерика. Ник понимал, что сейчас ему придется поплатиться за свое поведение, что легко не будет, и он выл в голос, дергаясь в своих путах. Волосы растрепались и налипли ему на лицо. Он ничего не видел из-за них – только чувствовал чужие руки, шарящие по его телу, сначала стаскивающие, а потом разрезающие его плавки. Ник снова был обнажен. Он содрогался от нервной дрожи и чувствовал безумный холод. Пот стекал по его вискам, и шее, но все равно было невероятно холодно. - Пидарасы… извращенцы… суки… мрази… - шептал он, клацая зубами от озноба, - ненавижу, ненавижу, ненавижу вас… всех… ненавижу-у-у… - Все никак не заткнется? Какой грязный у тебя рот, кисонька, - Никита узнал голос Лиса. - Не подходи ко мне! - Бля, да ты охуел вконец! – когда кто-то попытался отвести волосы от лица Никиты, тот, потянувшись, со всей силы сомкнул зубы на чужом запястье. - Он меня укусил! - С этим что-то надо делать. - Зашить ему рот! – выкрикнул еще кто-то, и его идею поддержали. Несколько раз скрипнула дверь. Никите все-таки отвели волосы с лица, накрутив их при этом на чей-то кулак и зафиксировав так, что Ник не мог ни дернуться, ни отвернуться. - Что вы хотите сделать? – Никита скосил глаза, смаргивая с ресниц слезы. Его сотрясала крупная дрожь. - Хотим сделать тебя хорошей девочкой. Перед глазами Ника появилась катушка с суровыми нитками и большая цыганская игла. - Господи… - выдохнул пораженный Никита, - господи, нет! - Приятно, когда твой статус с мрази меняется на статус бога. Давай в том же направлении, и мы, может быть, не так сильно разорвем после твой зад. Мужчина отмотал нитку, обрезал, вдел конец в игольное ушко. - Готов? - Нет… - глаза Никиты расширились от ужаса. – Прошу вас! Его никто не слушал: - Держите голову! Сейчас мы зашьем твой гадкий рот, детка. Не надо было кричать такие обидные вещи. Несколько рук зажали голову Ника, окончательно лишив ее подвижности. Мужчина с иглой занял место около него и, оттянув нижнюю губу, сделал первый прокол. Никита выл. Его крик нельзя было назвать иначе. Боль была невыносимой. Игла проходила сквозь мягкие ткани, и суровая нить попадала в рану. Ник не выдержал – от боли он обмочился. Его пытка длилась неимоверно долго. Под конец губы просто горели огнем, крепко соединенные нитью. - Сделай «уточкой», - ржали откуда-то сверху, - будет гламурная киса. Ник отключился. Очнулся он от холодной воды, вылитой ему на лицо. Губы дрогнули и лицо, словно пламенем опалило – нить натянулась. Никита замычал, и из глаз потекли слезы. - Как он есть будет? - Это его проблемы. - А он – красавчик. - Да, ему определенно идет. Дальше все пошло по привычному сценарию. Безвольного Никиту отвязали: он был словно парализован, и его чувства притупились; перевернули на живот. Ник никак не мог найти положение, при котором его рот не касался бы кровати. Он чувствовал, как раны дергает, как по подбородку сочится кровь. Его долго насиловали. Один человек сменялся другим, тормоша парня, словно куклу. Кто-то додумался высыпать на свой член наркотик, когда Ник был разодран в кровь, в клочья. Мужчина толкался внутрь, и через некоторое время Никита почувствовал некий дурман. Было ощущение нереальности, вокруг все плыло, как туман. Боль притупилась, но окончательно не ушла. Ника толкали и били, дергали за руки. Его заставляли дрочить им, компенсируя зашитый рот. Мучители прижимались пахом к его лицу, вымазывая его в сперме. - Нравится? Тебе нравится, сука? Хочешь еще? - Я могу добавить. Давай, давай, прижимайся сильнее. - Может, ему еще дать? - Не надо, он уже и так в хлам. Не видишь? Голоса плыли вместе со всем остальным, по кругу, заворачивались вокруг Никиты змеей. Он то куда-то падал, то летел вверх. Его мутило, и Ник боялся, что его начнет тошнить, и тогда он захлебнется собственной рвотой. Или порвет рот. Надолго его не хватило. В какой-то момент в глазах Никиты потемнело, и ни хлесткие пощечины, ни тычки под ребра, ни таскание за волосы не смогли удержать его на краю зловонной ямы. Он рухнул в нее, теряя сознание. Пришел Никита в себя в первой комнате на полу. Он лежал около отхожего ведра, и силы окончательно покинули его. Воспоминания о предшествующем медленно приходили к нему вместе с прояснением сознания. Никита медленно, в несколько заходов, поднял руку, волоча ее вдоль своего тела, и прикоснулся к лицу. Оно отозвалось пекущей болью – рот опух, нитки ощущались натянутыми и влажными. Их волокна кололи пальцы. Захотелось заплакать от собственного бессилия. Ник попытался подняться и не смог: он лишь слегка приподнял плечи и тут же упал обратно на пол. - Никита, - позвал его Глеб. – Никит, ты жив? Почему ты кричал? Я слышал тебя здесь. Чуть с ума не сошел. Никита, Никит, не пугай меня! Ты жив или нет?!- его голос был полон отчаяния. Никита повернул голову в сторону Уфимцева, и это отняло у него массу сил. Увидев зашитый рот друга, Глеб вскрикнул и отшатнулся. - Что?.. Что это?! – он был в ужасе. Никита не мог ответить и просто прикрыл глаза, чувствуя, что опять погружается в темное липкое марево. Где-то на периферии кричал Глеб, но это уже было неважно. Никита еще несколько раз терял сознание и приходил в себя. Глеб каждый раз пытался дозваться до него, но было так плохо, что Никита не реагировал на вопли друга. Ответить ему он все равно бы не смог. Очнувшись в четвертый раз, Ник увидел перед собой внимательные глаза Первого. Тот перенес его, когда Никита был в отключке, на кровать и усадил, прислонив спиной к изголовью. Он помахал перед лицом Ника рукой: - Видишь меня? Тот кивнул. Тогда Первый стал рассматривать его лицо, а именно зашитый рот. Он осторожно касался пальцами ран, вырывая из Ника сдавленные стоны. - Потерпи, - наконец проговорил мужчина и вышел. Как будто у Никиты был выход. Действие наркотика ослабевало, и боль возвращалась с новой силой. А вместе с ней и холод. Ник наклонился, чтобы подцепить плед, лежащий неподалеку, но не смог до него дотянуться. Когда вернулся Первый, парень дрожал всем телом. Эта дрожь здорово смахивала на болезненный озноб. Им овладела апатия, и взгляд переместился в сторону ото всех, застыл в единственной точке. Глеб накинулся с обвинениями на Первого, который принес небольшой чемоданчик и теперь раскладывал его содержимое на кровати. - Вы… вы совсем с ума сошли! Это бесчеловечно, как можно было додуматься: зашить человеку рот? Да что он вам всем сделал?! Вы избиваете его, насилуете… Почему? Какого, блять, черта?! - Не твоего ума дело. - Замечательный ответ! Вы разделили нас! Притащили Никиту, бросили его здесь, как мусор. А я не мог даже помочь! Я думал, что он умирает, и не мог помочь! Что же вы за люди такие? Нелюди! Первый не стал отвечать – его внимание полностью переключилось на Никиту. Он сел перед ним, откручивая колпачок флакона с антисептиком: - У меня нет анестезии, так что будет больно, - Никита продолжал смотреть в сторону. – Тебе придется потерпеть. Сейчас я обработаю спиртом, потом разрежу и вытащу нити – это будет самым сложным, - Первый оторвал кусок ваты и смочил его; потом взглянул на Никиту: - Тебе нужен нашатырный спирт? Ник промолчал. Ему было все равно. Даже если бы Первый сказал сейчас, что хочет разрезать ему живот - было бы плевать. Он только порадовался бы, если б умер во время этой операции. Мужчина тоже замолчал и принялся за дело. И первое же прикосновение оказалось таким болезненным, что Никита поневоле дернулся в противоположную сторону, но тут же застыл и закрыл глаза, глухо застонав. Из-под ресниц заблестели выступившие слезы: он понимал, что это только начало. Первый был с ним аккуратен. Конечно, жгло и пекло, и, когда он стал вытаскивать разрезанные нити, больно так, что Ник вцепился пальцами в матрас, но все равно действия мужчины можно было назвать почти нежными. Это так поразило Никиту, что в какой-то момент он открыл глаза и стал смотреть ему в лицо. Тот был сосредоточен и хмур, действовал, не отвлекаясь. Лишь в самом конце их взгляды на какое-то время встретились. Первый выдержал взгляд Никиты и проговорил: - Ты – молодец. Ника вело от боли. Несколько раз он был близок к обмороку, но сумел каким-то чудом удержаться в сознании. Первый делал перерывы, пережидая, пока Никита придет в себя, и тот кивал, давая мужчине разрешение продолжать. Несчастный матрас обзавелся несколькими дырками – так сильно его сжимал и тянул Никита. Казалось, этому не будет конца, но вот Первый прекратил вытаскивать грубые нити, еще раз обработал все спиртом и достал шприц. - Это противовоспалительное, - пояснил он, набирая прозрачную жидкость из ампулы с красными буквами, и принялся обкалывать губы Никиты. Закончив, Первый собрал аптечку и, заметив крупную дрожь Ника, кинул ему плед. Тот благодарно натянул его на себя, прикрываясь. Все закончилось. Наконец-то. До следующего раза.

***

Издевательства не прекратились. Это было похоже на одну непрерывную пытку. Внутри Никиты что-то сломалось. Будто стержень вынули. После вспышки гнева, после паники, когда он пытался отсюда выбраться, он просто перестал быть. Полностью. Он не выберется. Его увечья копились. На теле не было живого места. От него плохо пахло. Никита не представлял, как может кого-то еще привлекать в подобном виде, но у людей, которые издевались над ним, было иное мнение. Хотя, когда стало совсем невыносимо, его затолкали в узкую комнату наподобие душевой и принудительно вымыли, превратив и этот нехитрый акт в мучение: содранная кожа болела, во рту стоял горький привкус мыла. Зато волосы пушились и завивались колечками на концах. Красиво, ёб вашу мать! Никиту обзывали девочкой, Никой, НикитОй и таскали за эти самые чистые волосы. Он почти привык к боли, но волосы возненавидел. Если бы ему только дали ножницы, первым делом он остриг бы себя наголо. Так коротко, как только смог. А вторым делом – воткнул бы эти ножницы себе в шею. С Глебом Никита не мог говорить – горло пережимало, словно ремнем. Он отдалился от друга. Разобщенность - Никита справедливо полагал, что ничем хорошим это закончиться не может. Хотя Уфимцев пытался его разговорить, не теряя надежды. Разговорить… какой в этом теперь был толк? Им не о чем больше разговаривать. Их столкнули лбами, посеяли раздор, заставили переспать. Какие разговоры уместны при таком раскладе? Лучше вообще не общаться. - Ты – эгоист! – кричал на него Глеб, устав от увещеваний, утешений и односторонних уговоров: - Ты сидишь весь такой несчастный, а как же я? Обо мне ты подумал? «Подумал». - Ты, сука, знаешь, каково мне?! «А мне, Глеб, каково мне?» - Они терзают тебя, постоянно уводят, и я не знаю, вернешься ты живой или нет? Каким тебя ждать: с зашитым ртом, с выбитым глазом, с ожогами или всего порезанного?! «Замолчи». - Не иметь возможности помочь. Протянуть руку. Стереть кровь. А ты лежишь на полу, и волосы эти твои ебаные: не понять, дышишь ты или нет! «Уже нет». - И ты молчишь. Молчишь!!! Эгоист! Ненавижу тебя! Я. Тебя. Ненавижу! Никита лежал на кровати, прижимая к груди свой фотоаппарат, и рассматривал стену, которую успел изучить до мельчайших подробностей. Глеб постепенно успокоился, побродил по своей половине, что-то пиная, а потом скрипнула кровать. И дверь. Глаза Никиты расширились. Дверь открывается. Дверь. Открывается. Никита медленно сел и посмотрел в ту сторону. Фотоаппарат упал на кровать. Люди в дверном проеме, приглашающий жест следовать к выходу. Он встал и не смог сделать ни единого шага. Он встал и замер, глядя, как один из мужчин приближается к нему. От протянутой руки Ник отшатнулся. Вошедший потянулся к нему снова. Никита шагнул в противоположную сторону. Сопротивление ему припомнят, он не сомневался. Но так страшно было идти туда снова! Никита не мог подготовиться. - Идем! – приказали, повысив голос. А он отступил к стене, вжавшись в нее. Никита молился и просил неизвестно кого, чтобы его не уводили. Но его увели: вошел Первый, все расступились. Он приблизился к Никите и взял за висящее вдоль бедра запястье: - Пошли. Не создавай проблем. Ник пошел: Первый был тут. Почему-то Никите было спокойнее, когда появлялся этот человек – флегматичный и отстраненный. Который помог с плечом, который вынул нитки из прошитых губ, который вел его теперь в пыточную комнату. А еще появление Первого означало, что Никиту сегодня не убьют. В пыточной около кровати стояла узкая и низкая клетка. Толстые металлические прутья слабо блестели в свете единственной лампы. Никита остановился, но его подтолкнули вперед. Открыли дверь с самой узкой стороны клетки: - Залезай. Сама по себе металлическая конструкция не выглядела опасной, но она была настолько мала и узка, что если туда залез бы человек, ему пришлось бы сидеть на корточках, стиснув бедра и прижав руки к себе. Никакой свободы движений клетка не предусматривала. - Ты слышал меня? Залезай! Или нужно персональное приглашение? Никите вообще приглашений не было нужно: он просто хотел уйти отсюда. Однако вместо этого он присел перед клеткой. Смысла сопротивляться не было: что бы он ни сделал против своих мучителей, сила была не на его стороне - заставят в любом случае. Хотел Никита того или нет. - Давай, давай, вперед! – кто-то подтолкнул Ника в спину ногой. Несильно, так, для острастки. Никита залез в клетку, кое-как уместившись в ней. Было очень неудобно. Она облегала его как чехол, совершенно не давая двигаться. Никита мог только ерзать. Поменять позу он тоже не мог. За его спиной закрылась дверца и щелкнул замок. Ник посмотрел снизу вверх на людей, которые его окружали. - Приятного времяпрепровождения, - сказал один из мужчин. А потом они сделали то, чего Никита никак не ожидал. О чем можно было подумать? Что над ним будут издеваться, пользуясь его беспомощностью. Можно было отпинать запертую жертву, потыкать палкой или поглумиться иным, гораздо более отвратительным способом. Однако мужчины просто вышли, оставив Никиту одного. Он осмотрелся, вертя головой по сторонам: - Эй! Кто-нибудь! Никто не отозвался, и по гробовой тишине Никита понял, что он абсолютно один. Никого нет. Ему стало страшно. Намного страшнее, как если бы кто-то из мучителей остался. Ник медленно выдохнул, глядя на свои колени: - Все хорошо, все нормально. Они вернутся, - клетка внезапно стала еще более неудобной, хотя это вряд ли было возможно. Никита толкнул ее, пытаясь повести плечами, но прутья стискивали его и ничего не получилось. Ник перевел взгляд и увидел то, чего не заметил раньше: клетка была закреплена на кольцах, вбитых в пол. Она не могла сдвинуться с места или перевернуться. Накатила паника, и Никита ощутил нечто вроде клаустрофобии - дышать стало сложнее, и прутья будто сжались. Ник задышал чаще и глубже, прикрыл глаза, стараясь успокоиться: - Все в порядке. Я справлюсь, - говорил он самому себе столько раз, что язык, в конце концов, стал заплетаться. Грудь немного отпустило. Если раньше Никита считал, что время в этом месте течет медленно, то теперь, казалось, оно вовсе остановилось. Чтобы как-то отвлечься, он считал вслух секунды и загибал пальцы, доходя до шестидесяти. И так много раз. Наверняка он сбился, и прошло не десять и не двадцать минут, а целая вечность. Вечность, за которую его руки и ноги стали болезненно затекать: начавшись с простого дискомфорта, постепенно это перешло в сущее мучение. В отчаянии Никита забился, пытаясь разогнуть прутья клетки, но это привело лишь к возрастанию его мучений. Он всхлипнул и принялся с удвоенной силой пинать клетку плечами, бедрами – как только мог, напрягаясь изо всех сил. Его усилия ни к чему не привели. Клетка чуть заметно качалась, кольца, сдерживающие ее, издавали негромкое звяканье. Никакого результата. Однако, поддаваясь чему-то необъяснимо животному – «я в западне, мне нужно выбраться», - Никита продолжал сражаться со своей тюрьмой. По ту сторону камер сидел мужчина. Он смотрел на небольшой экран монитора, на котором отображалось все, что происходит в пыточной. Он видел мучения Никиты. Мог поменять ракурс изображения, переключившись на трансляцию с другой камеры. И он возбуждался, глядя на трепыхания пленника. Звуки передавались идеально: малейший шорох в комнате был слышен благодаря чувствительному микрофону. И когда Никита всхлипнул, мужчина подался вперед, всматриваясь в изображение. Переключаясь так, что лицо жертвы было видно крупным планом. Трепыханья пойманного в плен клетки парня становились все слабее и реже. Он сдавленно застонал, переместив свой вес, навалившись на боковую сторону клетки. - Кто-нибудь! – дрожащий голос был странно высок. – Пожалуйста!.. Мужчина жадно вслушивался в слова, которые очень быстро стали неразборчивыми, а невольные стоны перешли в тихие всхлипы. Слеза, оставляя влажный след, пролегла из уголка глаза и пропала в облепивших лицо парня длинных волосах. Пушистых и кудрявых, словно у девчонки. Мужчина потянулся к члену – тот стоял так, что было почти больно. Он погладил себя через ткань брюк и шумно втянул носом воздух, наслаждаясь видом страдающего в клетке человека. Никита обессиленно сидел, мучаясь от невыносимой боли в теле. Он попытался позвать кого-нибудь – ему сейчас было все равно, кто пришел бы на его зов, но потом понял тщетность своих попыток. Его оставили. Никто не придет, чтобы помочь ему. А если и придет, то помощи Ник точно не дождется. Но даже так – он был бы не один. Никита дернулся еще пару раз, застонал от прошившей поясницу боли и заплакал. Дверь открылась. Ник вздрогнул от этого звука, завертел головой, пытаясь рассмотреть вошедшего, но тот встал позади, и было невозможно его увидеть. - Помогите, - слабым голосом прошептал Никита. – Я прошу вас. Освободите меня. Я не могу больше. Напряженной спины коснулись холодные пальцы. От неожиданности Ник дернулся так сильно, что ткнулся лбом в прутья спереди. И тут же застонал. - Господи! Как больно… Кто вы? Человек не ответил, но медленно обошел клетку и встал так, чтобы Никита смог его увидеть. Это был человек с ножом. Тот самый, который когда-то получал удовольствие, нанося ему порезы. Который чуть не зарезал его. Нож и сейчас был при нем. Мужчина наклонился: - Привет, давно не виделись, - нож проник сквозь прутья решетки и коснулся щеки Никиты. Ник попытался уклониться, но это было невозможно, и он лишь тихо вскрикнул, когда лезвие прочертило дорожку вверх, опасно замерев прямо под нижним веком. - Будешь послушным? Никита завороженно смотрел на мужчину, не в состоянии кивнуть, и почти неслышно произнес: - Да. - Хорошая девочка, - похвалил его мужчина и убрал нож. Подавив вздох облегчения, Ник с трудом сглотнул. - Поверни голову ко мне, - мужчина встал сбоку клетки; Никита послушался, хотя затекшая шея отчаянно протестовала. Мужчина стал расстегивать молнию на своих штанах. - Меня называют Чоппер. Я хочу, чтобы когда ты застонешь в следующий раз, ты произнес мое имя. Понял? Он приспустил брюки, плюнул на ладонь и погладил себя, растирая слюну по члену. Никита уставился на пах Чоппера. На его размеренные движения; в голове осталась одна единственная мысль: «Нет, нет». Его уже насиловали в рот, и он знал, насколько это ужасно. Находясь сейчас в совершенно беспомощном положении, не в состоянии даже контролировать глубину проникновения, Никита паниковал. - Нет, - прошептал он. - Значит, не понял, - констатировал Чоппер. Он приблизился вплотную к клетке, накрутил прядь волос Никиты на кулак и потянул вверх, выворачивая его голову под неудобным углом. Не застонать было невозможно, и тут же в губы Ника уперлась возбужденная плоть. - Я неясно выразился? Имя! Все существо Никиты противилось происходящему. Он отчаянно рванулся, оставив внушительный клок волос в руках Чоппера. Тот снова ухватил его за прядь – теперь намотав на кисть побольше волос – и дернул так, что чуть не свернул Никите шею. Поняв, что сопротивляться не стоит, Ник закрыл глаза, признавая свое поражение. По его щекам снова потекли слезы. - Я не слышу тебя! – прошипел мужчина. - Чоп-пер, - вымученно простонал Ник. Чоппер улыбнулся и снова ткнулся членом в губы своей жертвы. - Открой рот и соси. Ты любишь леденцы? Любишь? Представь, что я тебе предлагаю, смотри! – он потерся головкой по приоткрытым губам Никиты, вымазывая их предэякулятом. – Глаза открыл! Никита открыл глаза и посмотрел вверх. Чоппер застонал и ткнулся членом сильнее. Давясь рыданиями, Ник открыл рот, позволяя мужчине проникнуть глубже. Выдержка изменила ему. Чоппер был хорош. Его опасались. Он мог заставить любого человека сделать то, что ему надо. Парню в клетке много и не требовалось: он боялся ножа, боялся мужчины перед собой. Посопротивлявшись самую малость, пленник уступил, и теперь эфир заполняли влажные чавкающие звуки, всхлипы и хрипы, когда член мужчины входил слишком глубоко в горло. Смотрящий на экран человек давно уже расстегнул брюки и ласкал себя. Он двигался в такт с движениями Чоппера, поддерживая иллюзию присутствия. Парень был хорош. Оба хороши: один в своем страдании, второй – в своей жестокости. Никита задыхался. Чоппер грубо пользовал его в рот, сопровождая акт насилия оскорблениями. Боль от движений усиливалась. По подбородку текли вязкие слюни, глаза ничего не видели от пота и слез. Стоны рвали горло, еще больше возбуждая мужчину. Тело раскалывалось, разваливалось. Мышцы прошивали острые иглы. Ник, страдая, шире открывал рот в немом крике, и туда тут же врезался толстый длинный член. Сознание медленно и мучительно покидало его. Как ни дергал Чоппер за волосы, Никите становилось все сложнее: глаза его закатились, показав белки. - Не смей отключаться! – рычал мужчина. – Я тебе не разрешал. Никита не мог контролировать это: от нехватки воздуха, от изнуряющей боли во всем теле, в шее и горле, он просто проваливался в какую-то мутную хмарь. - Не смей, сука, не смей! Еще немного, - Чоппер сильнее потянул Никиту за волосы и ускорился. – Шире рот! Глаза! Смотри на меня! Стони! Горлом стони! Да… да, да, о, да-а-а! – он врезался в Никиту, войдя так глубоко, что дышать стало совсем невозможно. Член дернулся глубоко в горле Никиты. Парень заерзал, пытаясь вдохнуть, но вместо этого лишь захлебнулся спермой, издавая такие ужасающие звуки, что они отдались резью в его груди. Чоппер кончил, с рычанием погрузившись в глотку пленника. Мужчина перед монитором протяжно застонал – белесая струйка выстрелила вперед, попав прямо на экран. На изображение бессильно свесившего голову Никиты. Удовлетворение затопило. Мужчина откинулся на спинку кресла. Он смотрел, как капли спермы стекают с экрана, перечеркивая скорчившуюся в клетке фигуру. Выйдя из Никиты, Чоппер довольно улыбнувшись, сел на клетку. Пленник под ним, кажется, пребывал в сумрачном состоянии: голова была опущена, не позволяя рассмотреть мокрое от слюны, пота и спермы лицо. Мужчина похлопал рукой по прутьям клетки, поднялся, привел свою одежду в порядок. Он постоял немного, глядя на Никиту, наклонился и снял металлический замок с дверцы, отжав на нем кнопку. Он поглядел еще раз на скрюченное тело пленника и вышел. Никита остался сидеть в клетке, ничего не слыша, кроме шума крови в ушах. Гул нарастал, словно приближающийся поезд, и Ник все-таки отключился, потеряв сознание. Очнулся Никита в первой комнате. Все его тело тут же отозвалось острой болью. Он застонал, выгнувшись. На его плечо легла тяжелая рука: - Лежи спокойно. Будешь дергаться, станет только хуже. Ник перевел взгляд слезящихся от боли глаз на говорившего. Это был Первый. Он сидел рядом с ним на кровати и деловито осматривал Никиту. Никита закрыл глаза. Он все еще находился на грани бессознательного состояния. Мужчина сначала слегка дотронулся до его рук и ног, проверяя, в каком они состоянии, а потом быстрыми, но сильными и уверенными движениями стал массировать затекшие икры и бедра Никиты. Тот снова застонал, и его веки дрогнули. Первый взял руку Ника, развернул ее ладонью вверх и прошелся жесткими пальцами по окаменевшим мышцам – от кисти до локтя и выше. Никита закричал от боли. Слезы брызнули из глаз, и он жалобно заплакал, выдернув руку у Первого, навалившись на нее, в попытке облегчить ужасное жжение по всей ее длине. - Что с ним? – спросил взволнованный Глеб. Первый коротко взглянул в его сторону, но ответом не удостоил. - Правильно! – тут же взвился Уфимцев. – Правильно, давайте, теперь никто не будет говорить со мной! Мужчина, переждав несколько минут рыданий Никиты, перевернул его снова на спину. - Не сопротивляйся. Надо размять руки, станет легче. Ник закусил губу и отвернулся. Получив молчаливое согласие, Первый снова взял его руку и стал ее разминать. Время от времени Никита всхлипывал, однако боль, поначалу острая, режущая, словно нож, стала постепенно стихать. Она не прошла окончательно, но стала ощутимо слабее. И вот, спустя некоторое время, Никита смог перевести дыхание. Он посмотрел на Первого: тот отошел к раковине, смочил в воде полотенце и вернулся к кровати. - Сможешь сам вытереться? Никита непонимающе уставился на него. - Твое лицо, - пояснил Первый. – Его лучше умыть. Ник коснулся пальцами щеки и почувствовал липкую корку. Он содрогнулся всем телом и схватил полотенце. Трясущимися руками он тер себя, сильно и безжалостно. До тех пор, пока Первый не отобрал у него полотенце. - Лежи, - приказал мужчина и вышел из комнаты. Ник не собирался ослушаться его: он просто не мог - даже перевернуться сейчас было настоящим подвигом. Никита закрыл глаза. Сразу же возникло глумливое лицо Чоппера, его член. Веки тут же поднялись, и Никита уставился в противоположную стену. - Ты не хочешь или не можешь разговаривать? - негромко спросил Глеб; не дождавшись ответа, проговорил: - Только не помирай тут, прошу тебя. «Не могу обещать». - Я не хочу оставаться один. «Конечно, ведь тогда мучить будут тебя». - Мне страшно, Никита. Очень страшно. «А мне никак». Скрипнула кровать. - Если бы они тут еще и свет выключали… - устало пробормотал Глеб. «… было бы как в гробу», - закончил за него Никита и вытянул неповоротливые, отекшие ноги. Ему дали несколько дней передышки. Никита почти все время лежал. У него начисто пропал аппетит, поэтому несколько раз его приходили кормить насильно. Но Ник даже не жевал, сидя с открытым ртом. Присланный покормить его человек выходил из себя: он впихивал еду в Никиту, проталкивал ее глубоко в горло, зажимал парню рот. Ник давился, сопротивляясь. Его даже стошнило. В результате пришел Первый и сделал внушение. Его Никита послушался, но съел совсем мало. Странно, он не чувствовал голода. Только холод, который теперь сопровождал его непрерывно. Возможно, потому что Никита был раздет до трусов. И вроде как в комнатах было тепло - во всяком случае, ни Глеб, ни полураздетые участники маски-шоу не дрожали – но Никиту трясло постоянно. Уфимцев все еще пытался разговорить его. Результата это не приносило, если не считать таковым то, что каждая речь заканчивалась ссорой Глеба с самим собой. Он замолкал. Дулся несколько часов, а потом начинал говорить снова. Никита ловил себя на мысли, что почти не слушает, не вникает в смысл произносимых слов. Ничего не интересовало его. Разве что фотоаппарат. Во время одной из отлучек он пропал, и Никита лежал, думая: где фотоаппарат сейчас, не разбили ли его, спрятали ли в чехол объектив, кто теперь им пользуется? Давались такие мысли очень тяжело. Он ревновал. Хотел вернуть фотоаппарат обратно. Когда Лис дал его подержать – те чувства было ни с чем не сравнить. Никита словно обрел потерянную часть себя. И теперь ее вновь отобрали, как отбирали все остальное: его жизнь, мысли, волю, мучая то физически, то ментально, ведь неизвестность тоже была сродни пытке. Глеб о чем-то рассуждал. Никита не слушал его. Он встал, чтобы напиться и умыть лицо. Когда Никита подошел к раковине, его взгляд скользнул по входной двери, и он не поверил своим глазам. Приблизившись, Ник слегка толкнул дверь пальцами. Она приоткрылась. Глеб замолчал. Они оба молча глядели на открывшийся дверной проем и темноту за ним. - Нет, - вымолвил наконец Глеб, - Никита, не смей. Ник сделал шаг вперед. Он ступил босыми ногами прямо на порог. - Никита, не надо! – воскликнул Уфимцев, приблизившись к другу, насколько позволяла ему сетка. – Это ловушка. Они никогда не забывали закрыть дверь. Они снова будут издеваться над тобой. Наверное, он был прав. Даже наверняка, но Никита внезапно испытал такой сильный приступ надежды, что у него засосало под ложечкой. Он ничего не мог поделать с собой и шире распахнул дверь - она беспрепятственно открылась в темный коридор. «Такого не может быть. Она открыта». Ник сделал шаг и оказался в коридоре. - Никита! – продолжал кричать ему вслед Глеб. – Не надо, не теряй голову! Тут везде камеры, они увидят! Они придут! Никита!!! Никита не слушал его. Он повернулся в сторону, противоположную пыточной. Коридор уходил в темноту, забирая куда-то вверх. Никита не мог противиться. Он пошел туда. Он уже не слышал криков Глеба. Он шел все быстрее, срываясь на бег. Никто не останавливал его. Становилось все свежее, и Ник уже чувствовал дуновение ветра на своей коже. Коридор круто повернул направо, и Никита остановился перед еще одной дверью. С бешено колотящимся сердцем он взялся за ручку и потянул ее вниз. Дверь открылась. Дневной свет резанул по глазам. Яркое солнце стояло в зените. Он вышел на улицу. Вернее, в место, напоминающее запущенный сад. Никита успел сделать несколько шагов, спустившись с маленького бетонного крылечка. В его плечо врезалось что-то маленькое и тупое. Оно развернуло Никиту, поставив лицом к двери, из которой он только что вышел. Боль прошила с головы до пят только потом. Он завыл, падая на колени, и в его грудь врезалось еще несколько… пуль? Они отскочили от Никиты и затерялись в густой траве. На крылечко из темноты вышел человек. - Резиновые пули… - протянул он. – Великолепное изобретение для таких засранцев, как ты. Мы тебя приняли со всей любовью, а ты? – он прицелился в корчившегося от боли Никиту. – А ты бежишь. Пам. Пам. Пам. Никита закричал, пытаясь прикрыться руками. Его вздернули вверх за волосы и потащили обратно в темноту. Он не сопротивлялся, с трудом переставляя ноги, иногда падая, и тогда его тащили волоком. И снова он оказался в пыточной. В отчаянии. Только что он видел свободу, дышал свежим воздухом, шел по траве. Настоящей, зеленой травке. Почему это закончилось так быстро? Почему он не мог остаться там? На груди и плечах Никиты стремительно наливались темным цветом синяки. - Пытался сбежать? - Что ж так? Не попрощавшись? - Плохая девочка. - Научим ее хорошим манерам? На голову Никите надели металлическое ведро. Он мог видеть только свои ноги. Кто-то завел его руки назад, крепко сжав. - Скажи: простите меня, пожалуйста. Никита промолчал. Тогда по ведру чем-то ударили. Раз десять или даже больше. Металлический звон заполнил все пространство вокруг. Это было невыносимо больно – звук, казалось, проникал прямо в мозг. Никита заорал. Стучать прекратили. - Простите меня, пожалуйста, я всем отсосу, только простите меня – говори, с-с-сука! В ушах Никиты звенело, и он не разобрал и половины сказанных ему слов. По ведру снова стали бить. Колени Ника подкосились, но упасть ему не дали. Было запредельно громко. Это шум выворачивал и лишал воли. Никите казалось, что он сходит с ума: все перевернулось, встало с ног на голову, он дико заорал и… засмеялся. Стучать перестали, но Никита остановиться не мог: он то выкрикивал что-то бессвязное, то надрывался от смеха. Хохотал, как безумный. Ведро сняли, и Никита прикрыл слезящиеся глаза, продолжая корчиться от смеха. - Что с ним? – спросил один из окруживших его мужчин. Стоящие рядом пожали плечами: - Похоже, кисонька, ту-ту. - Мы его потеряли. - Он все равно оплачен: дырка-то рабочая. Говорившего человека толкнули локтем в бок: - Правду сказал! Ник продолжал смеяться. - Да заткните уже его! – не выдержал кто-то. Это было невозможно. Досмеявшись до икоты, до рвотных спазмов, Никита стал издавать страшные, захлебывающиеся, булькающие звуки, хватаясь руками за грудь и горло. - Свет, - шептал он сорванным голосом, - свет… там… свет…

***

Вокруг Никиты словно разлился густой туман. Как молоко. Не разглядеть ничего дальше вытянутой руки. И, вместе с тем, слепящий свет, который безжалостно выжигал его внутренности. Сопротивляться не было никакой возможности. Никита лежал на кровати в пыточной комнате, вдыхал этот свет-туман, и ему было абсолютно все равно, что с ним делают. Он вставал, если ему приказывали. Ложился, если так было надо. Становился на колени, ползал, лаял, засовывал в себя предметы. Все сливалось в размеренные монотонные действия. Он даже боли не чувствовал. Она про-шла-а-а. Проклятые волосы лезли в глаза. Он ненавидел их. Единственное чувство, оставшееся в его груди. Ненависть. Когда Ника вернули в первую комнату, он просто встал около раковины. Пелена постепенно спадала, туман рассеивался, свет уходил. Никита смотрел на раковину очень внимательно. Он коснулся ее пальцами, провел по белой холодной поверхности. Из крана капала вода. Редкими скупыми каплями. Никита, словно завороженный, наблюдал за ними, как они стекают в отверстия слива. Он поднял руку, коснулся своей головы. Внутри все гудело, в ушах звенел металл. Пальцы Никиты сжались, и он потянул себя за волосы. Так сильно, что несколько прядок неровными клочками остались у него в кулаке. Ник разжал пальцы, и волосы упали в раковину. Никита снова поднял руку и запустил ее в ненавистные пряди. По маленькому пучку он методично избавлялся от источника своих переживаний. Так ему казалось. И от того, что Никита видел в раковине, ему становилось легче. Что-то орал Глеб. Из-за грохота в голове было не разобрать. В комнату вбежал… кто-то. Оттащил Никиту от раковины, швырнул на кровать. Но когда он ушел, Ник поднялся и принялся за то же самое. Тогда человек вернулся не один: Никите привязали руки к изголовью. Он обмяк куклой – неподвижной и неживой. - Блять, с ним неинтересно. Раньше хотя бы трепыхался, а сейчас что? Дроч какой-то, - мужчина в маске ткнул Никиту в щеку пальцем. Голова парня перекатилась. Он даже не думал сопротивляться. - За такое не заплатят, - проговорил задумчиво другой мужик. - Я как будто коматозника ебу. Первый мужчина фыркнул: - Коматозник был бы поотзывчивее. - Ха-ха, точно. Голоса отдалялись, мерцали, плавали в молочном тумане. Свет спустился вниз снова и окутал Никиту плотным одеялом – ничего не рассмотреть. Из-за молока не рассмотреть… - Никита, Никита! Черт тебя дери, очнись! Ник! Ник, не смей сдаваться! Никита смотрел в потолок - это было очень увлекательное занятие. Ровный бетонный потолок. Что могло быть интереснее? Никиту снова привели в пыточную. Он не помнил, как шел. Отметил лишь, что Первого здесь нет. Его не было. Как тогда, когда Нику зашивали рот нитками. «Это важно для меня?» Он не мог ответить самому себе. Он не знал. - Что-то он совсем плохой, - мужчина поднял его голову за подбородок. Никита не мог сосредоточить на нем взгляда – все уплывало куда-то в сторону и вниз. «Они мне незнакомы». - Так давай взбодрим его. - Думаешь? – Никиту отпустили. Он остался стоять на месте, покачиваясь. - Уверен. Последовал удар по ногам сзади, и Ник упал на колени. Там, где раньше стояла клетка, теперь был привинчен к полу какой-то ящик. Он был слишком мал, чтобы в нем поместиться. Никита тупо уставился на ящик, не понимая, чего от него хотят. - Ляг сюда животом. Он беспрекословно послушался. Длина ящика была такова, что он был от тазовых косточек до ключиц парня. Руки Никиты закрепили в специальных креплениях по бокам ящика. Ноги – чуть выше коленей – тоже. Поперек туловища пролег ремень. Ник не мог двигаться, и он покорно свесил голову, отгораживаясь от яркого света волосами. Впрочем, убежать таким образом ему не дали. Один из мужчин собрал его волосы в пучок и закрепил их, чтобы они не рассыпались. - Гюльчатай, покажи личико, - гоготнул он. Никита закрыл глаза. Его апатия была непоколебима: что с ним могли сделать такого, чего еще не делали? Выпороть? Оставить в неудобном положении на несколько часов? Избить, изнасиловать? Уголок его рта дернулся, как если бы Ник хотел улыбнуться. Это оказалось внезапно сложно: Никита понял, что мышцы лица одеревенели и отказываются подчиняться ему. А, может быть, он просто забыл, как улыбаются нормальные люди. Сам он был ненормальным. Выжженным, выгоревшим, сломанным. Грязным. Убогим. Никита опустил голову и уставился в бетонный пол. Вокруг него ходили люди, осматривали его, кажется, что-то говорили. Кто-то коснулся рукой между его ягодиц, и Ник почувствовал, что там стало мокро. Что-то густое потекло по внутренней стороне бедра. «Мне все равно. Мне все равно. Мне - все равно», - стал повторять он про себя. Послышалась какая-то возня. Открылась и закрылась дверь, и Никита услышал странный цокающий звук. Громкое тяжелое дыхание. Он медленно повернул голову, заглянув себе через плечо, и обмер. Прямо рядом с ним стоял огромный ротвейлер. Пес облизывался, тянул носом воздух и проявлял нетерпение, пританцовывая на месте. Темные глаза смотрели на Никиту. Точнее, на его зад. Пес еще раз принюхался и заскулил. Человек, которого Ник не видел из-за своего положения, еще раз чем-то обмазал ему анус. Пес стал беспокоиться еще больше, натягивая поводок. Никита… куда делось его равнодушие? Что стало с его «мне все равно»? Он дернулся, пытаясь освободиться. Руки, ноги, поясница... Не мог остановиться, раздирая металлом кожу. Хотел закричать, но голос подвел его – изо рта вместо крика вырвался лишь слабый хрип. Пса подвели ближе, и Никита перестал видеть его. Было слышно, как собака быстрее перебирает лапами, а после она лизнула Ника в ягодицу. Никита стал задыхаться. Будто весь воздух выбили из его легких. - Н-н… мн… н-не… - силился он сказать хоть что-то, но горло сжал спазм. Никита завертел головой – хотел встретиться взглядом хоть с кем-нибудь. Мужчины смотрели на пса. - Ты гляди, проснулась, красавица. Никиту шлепнули по ягодице: - Сейчас все будет, кисонька, как раз по тебе размерчик. Вокруг заржали. - Н-нет! – удалось прохрипеть Нику. – Н-не-а на-а… - он снова задохнулся, подавился непроизнесенными словами. Пес прыгнул, стал взбираться на него, и жаркое собачье дыхание раздавалось совсем близко. Когти царапнули бедра. Собака двинулась вперед, еще и еще – часто и сильно. По внутренней стороне бедер и ягодицам проехалось что-то влажно-горячее. Большое. Скользкое. - Направь его, а то он сейчас воздух выебет. - Готов, детка? - Алиса в стране чудес! В Никиту сначала ткнули пальцем, а потом… Ник завыл, выгнувшись настолько, насколько позволили ему крепления. Он чуть не сломал позвоночник об удерживающий его ремень. Рот открылся в немом крике, исказился. - Смотри, как кайфует, - плыли вокруг голоса. Рядом с головой Никиты присел один из мужчин, вклинившись в живую бело-серую круговерть: - Что такое, куколка? Не нравится? А когда мы тебя ебали, тоже не нравилось? Пора бы уже что-нибудь с этим сделать. Он встал перед Никитой на колени и стал расстегивать свои штаны. Никита дернулся, ничего не видя, ослепленный: белый туман снова стал окутывать его – как живое существо, как дымный дракон, он сворачивался вокруг кольцами и царапал чешуей кожу. Или это были когти собаки? Псу помогли – направили, и он вошел в истерзанное, растянутое отверстие ануса. Никита упал грудью на ящик, неудачно ударившись шеей об острый угол. Мужчина перед ним вздернул его голову за волосы, ткнул носом в воняющий потом пах. - Соси! Но Ник не мог сосать. Он и дышать не мог, задыхаясь от нехватки кислорода. Из его горла вырывались булькающие звуки. - Что с ним? - Не знаю. Припадочный он какой-то сегодня… Никита чувствовал, как пес сзади толкается в него. Люди кричат… На него? Между собой? Он задыхался, и белый туман стал окрашиваться в черно-красный цвет, гася выжигающий все свет. Ник был этому даже рад: он уходил, он становился свободным. Все равно как! Он просто больше не мог. Не мог… По темному коридору к свежему воздуху, зеленой травке… Его волосы выпустили, и Никита обмяк на ящике. Вокруг затеялась какая-то суета, лязг и сердитые выкрики. Громкие щелчки. Выстрелы? Никита ничего не видел – только размытые тени. Он почувствовал, как пес соскальзывает с него и по ногам течет, течет, течет горячее собачье семя. Ник хотел сказать… закричать… Не смог. Воздуха не было, и ящик неприятно давил ему на грудь. Щелчки, щелчки… Кто-то налетел на него, наступив на кисть руки. Отбежал. Воздуха. Нет. Никита раскрыл рот, рыбой, выброшенной на берег. «Воздуха…» Что-то с силой ударило его в бок. «Во…» Боль обрушилась откуда-то сверху, и ее было так много. Ник обвис на ящике. Зрение немного прояснилось. Бетонный пол… снующие вокруг люди – их ноги… кровь, ярким пятном расплывающаяся под ним. «Моя?» Его плеч коснулись чьи-то руки. Никита попытался приподнять голову – не получилось. Его ощупывали везде – руки, спину, ноги. Кто-то отстегнул Никиту от ящика, освобождая. Холодные пальцы легли на шею, прощупывая пульс, и… Мир взорвался единой огненно-белой вспышкой. Ник стал легким как перышко и полетел: вверх к лампе, потом вбок – в темный коридор, а потом… Потом Никита умер.

Конец 1 части.