Отпор

— Ты опять шпынял того ребенка со школы?       Чонгук, проигнорировав отца, поздоровался с домохозяйкой и бывшей няней Джису, проходя к столу и потирая от усталости еще мокрое лицо. Завтрак — самая ненавистная часть каждого дня в жизни Чон Чонгука. Его отец, Чон Хосок, черной скалой занимавший все пространство немаленькой столовой, проницательным взглядом вырезал у того во лбу дыру. Но сын привык. Лишь безразлично осмотрел глазунью из, он уверен, золотых яиц какой-нибудь редкой птицы, которая лично Чонгуку нахер не сдалась, и граненый стакан свежего молока, которое он воспевает в дýше, но это тайна под булатным замком и никто не должен это знать, никто. — Обычно после вопроса идет ответ, — вернувшись к еде на блюдце с алмазным покрытием, продолжил мужчина. — Обычно за столом едят, а не болтают, — не думая, огрызнулся Чонгук, чисто по привычке, и тут же исправился, — Ты сам мне так говорил. — Мне звонил ваш школьный врач, — плюнув на грубость сына, Хосок, отрезая от желтка треугольник, перешел к самой теме неудавшегося диалога, — Жаловался на беспардонную крольчатину, не знающую границ, — Чонгук про себя усмехнулся: Джин-хён везде впихнет свои глупые прозвища, но тут же свел брови, когда отец продолжил, — Он сказал, чтобы ты перестал мучить мальчика и попытался наладить отношения. Я тебя знаю лучше, поэтому предлагаю просто забыть о его существовании и учиться. — Спасибо, нуна. Было вкусно.       Резные ножки стула с противным скрипом отъехали в сторону — Джису уже мысленно оттирала с дорогого ламината полосы, если там, конечно, не царапины. Чонгук слабо поклонился обоим и спешно покинул светлую, но неприятную глазу столовую. Находиться в одном помещении с отцом было не то, чтобы невыносимо, но руки от чего-то чесались и хотелось зажмуриться до цветных звезд. На душе царапали далеко не кошки и даже не тигры.       Чонгук через две ступеньки взлетел на второй этаж и направился в сторону своей комнаты — единственное место во всем чертовом мире, где он не задыхается от тяжести своих обязанностей и роли «номер один», где он может спокойно петь Сивана и играть на гитаре, может посмотреть тупую комедию и от души посмеяться и никто не покосится в его сторону, где мысли о нем не сгибают сознание в ленту Мебиуса. Хотя последнее уже не является правдой. Чонгук снова вспомнил свой первый за последние пять лет кошмар, немного сжавшись от воображаемого холода.       Его комната отличалась от остальных во всем особняке. Светло-зеленые стены обклеены некогда любимыми героями комиксов и аниме, тут и там рисунки животных и спорткаров, вырезки из научных журналов и карта звездного неба над письменным столом, на котором неровной башней возвышаются манхвы и современные фэнтези, пара учебников балансируют на краю и рядом начатый скетчбук. На деревянном полу собирает пыль длинноворсистый круглый коврик, мебель не такая изысканная, как в той же столовой, а простая и серая, будто из стали, из которой сделана двуспальная кровать с хлопковым постельным бельем, помятым и оттого вызывающим уютную сонливость. Чонгуку нравятся стальные кровати с прутьями в изголовьи и подножьи (автор: называю вещи моими именами). В пошлых мыслях часто мелькал секс со связанными запястьями, хотелось попробовать, но возможности как-то не предоставлялось.       Закрыв дверь, он прошел к шкафу и достал порядком надоевшую школьную форму. Пиджак не носился уже с прошлого года и был заброшен на самое дно, как и желание стать искусствоведом. Рубашка приятно пахнет стиральным порошком, а брюки идеально выглажены— спасибо Джису. Чонгук провел пятерней по черным волосам, зачесывая назад. Выглядит слишком по-взрослому, хочется бросить это все и взъерошить прическу в одуванчик, скинуть эту противно облепляющую одежду и залезть в большую хулиганку и дырявые джинсы. Чонгук в детстве мечтал о скейтборде или роликах. Сейчас он мечтает об отличной сдаче экзаменов. Так и приходит взросление.       «Забыть о его существовании и учиться». Чонгук бы с удовольствием забыл, но не может. Беспричинно. Просто не может. Возможно, не хочет, но сам этого не признает.       «Наладить отношения».

***

      Чимин не мог понять, почему Тэхён не пошел вчера в школу просто из-за несделанного домашнего задания по математике. Это не преступление.       Подозрительно щурясь, он спустя десять минут встал с кровати, тут же ее заправляя. Не надеясь встретить на кухне маму, Чимин зашел в ванную и сонно оглядел свое отражение. Отлежавшая щеку сова с укором смотрела ему из зеркала.       Когда Пак начал мыться, голова закружилась и руки ослабли. Боль в пояснице мигнула и исчезла… на том спасибо. Пара слезинок капнула на бортик раковины.       Пижама из детства немного мала, но не жмет и очень нравится хозяину. Пак все еще помнит, с какой моськой выпрашивал ее у мамы два месяца. Почему именно эта? Три года назад он с Тэхёном ходил на «Мир Юрского периода» и влюбился в динозавров, после в интернет-магазине увидел такую пижаму и ни о чем кроме нее не мог думать. Волнуясь за его учебу, мама раскошелилась и сделала подарок сыну, долго любуясь его улыбкой и не жалея.       Чимин забыл обо всем, когда услышал звон посуды, исходящий из кухни. Он забежал и со спины обнял маму, зарываясь носом в старый халат. — Ты чего меня пугаешь, Чимин~и? — мягко и с укором сказала она, поглаживая одной рукой ладошку Чимина, другой мешая лапшу. — Я думал, ты уже на работе, — приглушенным маминой спиной надломленным голосом ответил он, вдыхая родной, но почти забытый запах молока и тонкого ягодного парфюма. — Я вчера все сделала, так что сегодня схожу только отметиться и сразу домой, но могу заскочить в магазин и купить тебе чего-нибудь вкусного. Хочешь? — Да. — Если намечаешь грандиозные заказы, то лучше напиши список, — все таким же мягким тоном, от которого хочется ребенком кататься по полу и радостно пищать, сказала она, закрывая крышку кастрюли, и повернулась к Чимину, сразу начиная ворчать, — Ты так похудел! Не ешь совсем, что ли? — Ем, просто спортом заниматься начал, — соврал он и опустил со своих щек теплые руки мамы, так ласково сжимавшие его лицо. — Ну смотри, ты еще молод и организм растет, требуя витамины. Так что не отказывайся от пищи, а то это приведет… — Знаю, мам. Я же говорю, я не худею и тем более не голодаю. Все нормально, — Чимин, не в силах смотреть в глаза маме, прошел к столу и сел, подогнув под себя левую ногу, — Скоро приготовится? — Подожди две минуты, — вздохнула она, поверив единственному дорогому человеку в своей нелегкой жизни матери-одиночки, и вернулась к нарезке зелени.       Чимин разглядывал маленький силуэт мамы, такой слабый и хрупкий, тянущий за собой непосильную ношу ответственности и забот.       Он не жалел ее на словах и как-либо еще, потому что знал, что мама это не любит. Семейное. Но каждый раз, когда она все чаще и дольше задерживалась на работе и после приходила замученная, Чимин сам мучился. Совесть и стыд грызли, тыкая в его бесполезность и бездействие. Каждый порыв помочь, найти более менее пристойную подработку, заканчивался ссорой и хмурыми просьбами мамы не лезть в финансовые дела их маленькой семьи, к ним добавкой шли наставления не забывать об учебе и юности. «Самый запоминающийся период», — сказала тогда она, как раз через день после того, как Намгуки разбили его телефон и сломали наушники: на последние было плевать, а вот телефон был дорогой, мама работала в двойную смену без выходных ради статуса сына в школе, ведь смотрели-то в первую очередь на мобильный, прежде чем заводить разговор. Но на Чимина не смотрели и разговоры не заводили, иначе сами становились такими же, как он — отшельниками и грушами для битья.       Аппетитно выглядевший рамен на удивление не вызывал аппетита. Мама внимательно следила за сыном, подмечая все мельчайшие детали. Она беспокоилась, как настоящая мать, заботливая и любящая. Чимин унял непонятно откуда взявшуюся дрожь и заработал палочками. Медленно и нехотя он смог нагнать аппетит, и уже спустя четыре глотка бульона спокойно жевал лапшу. Мама расслабилась.       Не заметила.

***

      Тэхён торопился, боясь опоздать на урок математики. Его топот разносился по школьному коридору эхом и давил на нервы. До звонка оставалось десять секунд. Один.       Ноги в школьных, введенных этим гребаным законом «тапках» скользили и тормозили. Тэхён тихо матерился и пытался выровнять бег. Два.       На повороте он все-таки поскользнулся и замарал брюки на бедре, заодно заработав ушиб на колене. Три.       Следующий уровень — длинный коридор, за одной из десятка дверей которого находится тонним сонсэнним (кл.рук.) с супер-чутким слухом сокола. Тэхён ступил на этот сложный путь, поколебавшись. Четыре.       Уже полпути пройдено, точно слева за дверью с номером 31 пугающая тишина и Ким с трудом выравнивает сердцебиение. Пять.       Характерный звук двигаемого стула о пол сковывает все тело в камень. Шесть.       Стук каблуков и Тэхён кладет на все резиновый болт и бежит к лестнице. Семь.       Первый лестничный пролет уже за спиной, а мышцы ног растянуты и болят. Восемь.       Он выбегает в коридор второго этажа и взглядом пробегается, разведывая обстановку. Девять.       Снова эхо его тяжелых шагов. Рука заносится над ручкой двери. Десять.       Тэхён вполглаза замечает в ветке коридора, куда свет не проникает, двух людей — один полулежит на грязных плитках школьного пола, второй с занесенной над его лицом ногой замирает, отводит взгляд в сторону нежелательного свидетеля и смело выходит на свет. Тэхён округляет в шоке глаза. Вторым оказывается Намджун, забрызганный чужой кровью.       Звонок.

♡—♡

      Чонгук лениво пробегается взглядом по классу и садится за последнюю парту у окна. Если бы не сжатые губы и сдвинутые к переносице брови, его сразу окружили бы одноклассницы и другие ученицы, ветреные и легкомысленные, такие, которых яоем не корми, дай только поглазеть на ледяного принца. Чонгук нахмурился сильнее, мышцы лба заболели.       Все мысли сгорали от пылающих слов Сокджина, сказанных устами отца. Он действительно мог просто забить на пухляша и готовиться к экзаменам. Но это слишком легко. Не интересно.       «…Перестал мучить мальчика и попытался наладить отношения».       Отношения он может и наладит, но мучить не перестанет. Звучит абсурдно, но оттого весело. Чонгук предполагает, что имеет садо-мазохистские наклонности. «Я тебя знаю лучше».       Определенно точно нет.

♡—♡

      Мама еще долго обнимала Чимина, стоя в прихожей, когда тот был готов идти в школу. Им так редко удается видеть друг друга. — Будь осторожен и смотри по сторонам, перед тем, как переходить дорогу! — Айщ, ма, мне скоро семнадцать, я не маленький и знаю все правила! — очень возмутился Чимин, дуя губы-щеки, и обулся. — Не показывай мне тут характер! — она легонько щелкнула по лбу сына и тут же растерла место щелбана, — Извини, я волнуюсь. Ты ведь у меня единственный и неповторимый, как я без тебя… — Мам, ну ты чего.       Чимин прижал голову мамы к своему плечу, благо, что оба одного роста. Покачиваясь из стороны в сторону, словно убаюкивая, он погладил тонкую спину мамы, ладошками ощущая острые лопатки и желая откормить ее до румянца. Тихие всхлипы из-под пухлого плеча прекратились. — Ну все, сына, иди скорее, а то опоздаешь. Задержала тебя тут, — она ловко разгладила воротник школьного пиджака, разглядывая его на выявление дефектов. — Ничего, мам, если надо, я хоть… — Пока мне от тебя надо только хорошее образование, — усмехнулась она, по-детски шмыгнув тигриным носиком, — Беги уже!       Чимин закинул рюкзак на мокрое от маминых слез плечо и неловко, но быстро засеменил по лестнице, широко улыбаясь.       Если надо, Чимин хоть вечность готов терпеть Чонгука.

♡—♡

      Все шло неожиданно спокойно уже второй день и Чимин лишь молча выслушивал едкие комментарии о жирных боках и ногах. Чем меньше к нему лезли, тем легче было учить и воспринимать информацию. Но под языком горчило и от каждого резкого звука пальцы вздрагивали, роняя ручку.       На предпоследнем уроке он почувствовал сильное головокружение. Резкий и тонкий звон в ушах ввел в дискоординацию и Чимин бы упал, но успел схватиться пальчиками за край парты.       Рамен застрял в глотке, обжигая. Стоявшие в глазах слезы все только усугубляли. Чимин поднял неистово дрожащую руку и, не дожидаясь разрешения, пулей вылетел из кабинета в сторону туалета. Попытка не упасть в коридоре провалилась, когда до нужной двери оставалось два шага: колени саднило от резкого приземления. Тошнота усилилась вдвое, намеревая выйти наружу прямо здесь. Чимин со всей скудной силой надавил на губы, что еле помогало. Сердце колотилось, будто под допингом.       Кто-то подхватил его за подмышки и затащил в туалет сразу в кабинку. Чимин расслабил живот и спазмы тут же захватили все его больное тельце, толчками выжимая перевареный и разложенный на однородную субстанцию желудочным соком завтрак. Ладошки уперлись в холодный кафель чистого с утра пола туалета, подбородок почти задевал край унитаза. Одно радовало — не было вони, лишь хлор и очистительный порошок.       Все еще дергаясь в уже сухих спазмах и легком шоке, Чимин услышал хлопок двери. Все равно. Он бы не осмелился сказать «Спасибо», не говоря о том, чтобы повернуться. Холодной водой из-под крана ополоснув рот и лицо, Чимин с трудом восстановил дыхание. Сердце стучало размеренно, но сильно. В горле будто клочок жестких волос застрял и колол, одновременно щекотя — все это отдавалось в уши. Мерзко.       Опустив голову и упершись в раковину, он постоял так еще минуты три. Чимин догадывался, по какой причине стал так уебищно чувствовать себя.       Причина в этом туалете на том подоконнике.       Стало противно от самого себя. Пак безмолвно благодарит свой слабый организм, который легко и быстро отключился. Если не это, он спрыгнул бы с моста, бросился под машину или перерезал артерию на шее, не в силах вспоминать о маме и ее таком себе положении. Не зря он плюет на собственное здоровье. Все когда-нибудь рано или поздно понадобится.       Но, не помня самого главного, он все еще чувствует, будто это сейчас происходит, как его чертовы длинные пальцы давят внизу, до белой боли растягивая нерастягиваемое. Помнит до мельчайших подробностей, как горячие, обычно выплевывающие оскорбления и унизительные слова, губы давят на его онемевшие и разбухшие — Чимин ненавидит эти «валики» больше, чем все остальное в своем пухлом теле — помнит, как его грубые и обжигающие руки трогали его абсолютно везде и вызывали неправильные и очерняющие чувства, которые бы забыть, стереть без следа, но такого еще не придумали.       Все жуткие давящие воспоминания вызывали лишь противоречия. Чимин посмотрел в свое жалкое отражение, четко и вслух прочитал:       «Жирное недоразумение.»