Отпор

вечер

      «Привет» — обычное каждодневное слово из шести букв, которым никто не дорожит и воспринимает как что-то должное.       Чимин так не думает: слышит его также часто, как комплименты — почти никогда и только с едким сарказмом.       Учеба на сегодня закончилась и Чимин идет домой по пустынной улице, небо задернуло шторы из туч, лишь бы не видеть этих людей, ветер слабо плачет от одиночества, на душе гадко и нёбо жжет от кислой безнадежности. Пак предполагает, кто бы мог ему безвозмездно помочь и, когда он подходит к подъезду своего дома, на ум ничего не приходит. Абсолютно.       Тишина квартиры нежно обнимает за еле заметную талию и подталкивает в сторону кухни, но Чимин идет в маленькую гостиную — мама полулежа спит в кресле с недовязанным кофейным свитером в руках, естественно, для сына. Он стягивает с дивана старый плед и укрывает тоненькие коленки мамы, облаченные в безразмерный длиннющий халат.       Тишина за спиной все также стоит и с теплотой следит за семейной сценой, едва не роняя слезы благодарности за таких хозяев этой маленькой квартирки. Особенно трепетно она относится к милому мальчику с неуверенной походкой, он напоминает ей цветок яблони, такой же светлый и мягкий, дрожащий от каждого дуновения ветра.       Тишина уходит спать, когда Чимин идет на кухню и, помыв руки под краном кухонной раковины, начинает готовить оладьи. Мешая тесто светло-бежевого цвета, он чуть не уснул. Темноволосая голова кружилась от толкающихся мыслей и их криков. Чимин уже забил на то, чтобы разгадать своего героя, забил на состояние такого себе здоровья, забил на весь кошмар, оставил все за своей спиной и потряс руками, разминая — затекли от долгих движений взмешивания еще сырых бесформенных оладий.       Чимин не следит за временем, запах оладий разносится по всем уже темным комнатам и мама шаркает тапочками по старому паркету, привлекая внимание сына, отодвигает стул и по-детски плюхается на него. Чимин наливает зеленый чай в две желтые кружки и садится напротив. Тишина просыпается.       Проходит семь минут. Кухню подсвечивает закат из окна. — Ты забыл написать мне список и я купила на свое усмотрение, — тихо, словно мокрая листва весной, прошептала мама, не решаясь прерывать монотонный гул тишины и не поднимая головы, и заглянула в кружку в поиске решения всех проблем, которые все никак не слезают с узких женских плеч. — Что купила? — также тихо и в кружку. — Имбирь, сливки, малину и кунжут, — секунду поколебавшись, она устало вздохнула и добавила с каплей стыда в мелодичном голосе, — Там тортик по скидке был, вот я и… — Тогда еще чая заварю, — легко ответил Чимин, в душе жалея, что этот тортик радости не прибавит, только и так лишнего веса подкинет.       Мама это знает и ничего поделать с собой не может — еще три года назад ее малыш скакал по квартире, сотрясая потолок соседей снизу, только потому что мама принесла его любимый малиновый тортик, пусть его даже на малыша едва хватало. Это детское счастье затмевало все жизненные невзгоды и их скудный выжиток. Это детское счастье держало ее на плаву, в этом мире.       Сейчас малыш стал юношей, стал сдержанным и серьезным, более взрослым. Его уже не развеселить одноглазым рыжим котом из старого плюша, уже не осчастливить видом купленного просто так тортика с малиной, уже не почитать ему перед сном выдуманную на ходу сказку про гоблинов. Теперь нет. Возможно, он стал даже старше мамы, опытнее. Взгляд его полон задумчивости, он смотрит на нее и ей совестно, что не дает помочь себе, не разрешает. Она знает, что Чимин плачет, почти одновременно с ней, только в разных комнатах, через стенку.       Это семейное.       Тишина лишь с упреком покачала головой.

***

Barcelona — Please Don't Go (Album Version)

      В своей комнате Чимин был собой, пытался уж точно. Он ходил в большой белой майке, скрывающей разве что пузико и поясницу, в коротких серых шортах, на удивление спадающих с его пышных бедер, и надевал теплые шерстяные гольфы, которые на четырнадцатый День рождения подарил Тэхён. Если б Ким знал, что его друг каждый день носит их, то оставался бы с ночевкой намного чаще, чтобы любоваться кипишующим вокруг него Чиминкой в этих гольфах. Чимин в этом уверен и все пытается разобраться в их странной дружбе. Пока только одни предположения.       Комната в восемь квадратных метров всегда наводит на мысли о теплом закате над морем. Все эти натуральные тона коричневого и белого тянут в дремоту и желание выпить литр кофе. Постоянное ощущение легкого холода немного отрезвляет и литр уменьшается до объема желтой кружки.       Чимин с порога вдыхает запах книг, которые заняли всю стену с окном, и проходит к комоду, надевая те же майку и шорты. Кровать с мятым постельным бельем прохладная и мягкая — хочется закрыть глаза и мечтать. Но Чимин не может. Он поворачивается на бок, лицом к окну, а спиной к двери, чтобы мама не заметила его слез, когда решит проведать сына. В окне тянутся черные плотные тучи поверх серых и однородных. Тишина осталась с мамой, не решаясь беспокоить яблоневый цветок. А цветок сжимается вокруг своей сердцевины, сдавливая нежные лепестки.       Он все думает, сколько еще дерьма его ждет. Плечи мелко дрожат, губы плотно сжаты и коленки подогнуты почти к подбородку. Чимин уже бессмысленно, с пустой головой и уже сухими глазами, лежит почти час. Сколько он подначивал самого себя к совершенствованию, к тому, чтобы наконец плюнуть на все и взяться за спорт, за разминки и диеты, но все ломалось о стену страха перемен, неизвестности впереди, страха за обычное, даже малейшее, изменение. Еда в желудке неприятно тянула, хотелось все это выблевать. Чувство самобичевания и тупой слабости острием боли давило на виски, глаза зажмурились, но тут же распахнулись…       Чимин нашел это. Он в одно движение вскочил с кровати — это резко и огромным шаром снега свалилось на шею, чуть не ломая. Мысль о будущем также резко поменяла свой черный цвет на девственно белый, будто включили свет и глаза только-только привыкают. Он сделает это. Сделает не ради себя, не ради красоты, даже не ради мамы или Тэхёна, он сделает это просто так. Чимин уверен, что шаг к восстановлению здоровья совершенно неосознанно приведет его самого к мечтанию, к способности ощущать кругловатость Земли, жар Солнца и мягкость подушки, приведет к верхней точке своего внутреннего «Я», к самому себе.       Кажется, Чимин только что понял, что значит серендипность.

***

поздний вечер

      Света во всех окнах не было. Дома никого.       Чонгук открыл дверь, щелкнув ключом, и зашел в просторный темный холл. Настенные часы над тумбой с папоротником показывают полдесятого вечера. Чонгук устал и дополнительные занятия выжали все внутренности, перед этим пропустив через мясорубку. Голова трещит как сухие доски.       Чонгук, не включая свет ни в одной комнате, прошел огромную гостиную, потом коридор, по пути заглянув на кухню, где тихо тикали еще одни настенные часы, поднялся по лестнице и открыл дверь в свою комнату.       Постоянное горькое осознание своей никомуненужности в этот раз решило надавить посильнее предыдущих раз.       Редко даже для хозяина появляясь в глазах, слеза скользнула из внутреннего уголка правого глаза в край губ и через две секунды покатилась дальше, оставив на губах соленый осадок. Чонгук сжал кулаки до просвечивающих костяшек. Постояв с минуту спиной к уже закрытой двери, он в два шага преодолел расстояние до кровати и упал лицом в мятую подушку.       И заплакал.       Зарыдал. Всхлипывал через каждые два выдоха, тянул подушку к груди, сжимая до треска, сдавливал веки до желто-синих кругов, почти кричал. Наволочка быстро намокла и Чонгук тяжело передвинулся на бок, загребая одеяло в пропитанные до молекулы болью объятия, и слезы заволокли глаза с большей мутной пеленой. Колючее одиночество раздирало грудную клетку и заставляло плакать сильнее, почти до истеричных конвульсий. Мышцы покрылись ржавеющей сталью, было жалко самого себя. Чонгук все плакал, плакал, плакал. Прерывистые всхлипы и вой медленно и нехотя спадали, с каждой минутой становясь все тише и спокойней, будто смиряясь. Мокрое лицо и пальцы ныли тупой болью, отдаваясь в сердце, что быстро и неестественно беспорядочно билось, всеми ничтожными силами выбивая дыру в груди.       Ровно сорок минут слез. Беспричинных ли?

***

утро. первый урок

      Тэхён вот вообще не знал, что делать в таких ситуациях: школьник, теоретически его враг, ведь враг лучшего друга, стоит посреди пустого коридора, его лицо, руки и форма заляпаны и забрызганны чужой и, возможно, его собственной кровью, глаза бешено смотрят в душу, а еще он кого-то почти убил. Он же хотел ногой ударить в лицо тому человеку в темной ветке коридора, не?       Тэхён и раньше догадывался о неуравновешенном психическом состоянии Намджуна, да и его друга тоже, но эта картинка слегка (не слегка) шокировала. Звонок будто подтолкнул к этой стопроцентно наиглупейшей фразе в данной ситуации: — Какой у вас урок? — Эээ, — почти по-бараньи потянул Джун, в непонимании искривив губы, — Корейский. — Зашибись, тогда хватай то тело, — Тэхён спокойно сказал и указал на валяющегося мужчину, хотя внутри его маленький Тэтэ в красном мигающем свете бегал кругами, размахивая головой, и неистово ебашил в колокольню, — И пошли к школьному врачу. — Сам пиздуй, я эту тварь к Джин-хёну на километр не подпущу, — на мгновение Тэхёну показалось, что этот псих и его сейчас также задерет, видимо, Намджун заметил это и с менее ощутимой ненавистью продолжил, — Но мы можем отнести его в местную больницу, если тебе так жопу рвет помочь.       Тэхён смерил Джуна своим самым лучшим, по его мнению, презренным взглядом и подошел к отфаршированному дяде, который наверняка в отключке или обмороке каком. Джун неоднозначно хмыкнул, сравнив злого паренька с нахохлившимся воробьем.       Они почти ловко подняли пострадавшего — Намджун пару раз повыделывался, как бы случайно отпуская его плечи, из-за чего тот глухо стукался головой об плитки пола — и уже было понесли, как с лестницы в коридор зашел сонсэнним Тэхёна: парни в панике затолкали тело в самый угол темной ветки и сами быстро прижались к стене, ногами подпирая упавшего мужика, от которого, наверное, уже ничего не осталось. Из-за угла выглянул профиль учителя, и Тэхён навалился сильнее, почти сливаясь с темной стеной, Намджун в порыве страха сжал его руку, переплетая пальцы. Тэхён бы подколол его, если бы сам не ссал кипятком в двух метрах от своего личного школьного кошмара.       Прошло полминуты, но парни пять раз умерли и воскресли, Тэхён еще успел три раза помолиться на разных языках и мысленно сломать себе нос за то, что не зашел со звонком в класс, а решил вдруг включить героя и помочь этому отморозку. Отморозок отпустил руку. Пока Тэхён размышлял о смысле своей бренной жизни, сонсэнним ушел и Намджун сразу вышел и поправил закатанные рукава рубашки. Выглядело красиво и завораживающе, Ким почти загляделся, но тут же одернул себя — вот прямо сейчас вообще не уместно пялиться на жилистые руки школьного врага, с которым на пару прячешь почти-труп незнакомого дядьки, вообще не уместно, ага. «Но все равно красиво», — пробежала мысля на переднем плане сознания и сразу растворилась, пока Тэхён перехватывал ноги дядьки. К счастью, по пути все прошло и они сами прошли без чс.       Уже в больнице Тэхён за двоих на ходу сочинил байку о том, как он с Намджуном шел в школу, а на обочине валялся этот побитый, и они решили как самые настоящие добрые люди помочь бедняге и вот теперь он здесь. Намджун рядом тихо посмеивался в кулак, отвернувшись к окну с цветочным горшком.       Тэхён переосмыслил свое мнение об этом отморозке. А еще он обязан узнать, какого хера произошло.