Отпор

      И снова утро.       Снова ванная, кухня, школьная форма и тусклая дорога в школу. Сейчас ведь осень? Или весна? Он и внимания не обращает, как на то, какого цвета вывеска в булочную или какой тональности голос девушки, что вместе с ним стоит на остановке. А как звучит автобус? Он не знает, не помнит.       Столько людей и все на одно лицо, размываются в серую гущу, сливаясь в один безразличный гул разговоров и монологов. Сыро. Безэмоционально. — Молодой человек, дайте пройти! — прогундосил кто-то слева, толкая в бок.       Он отошел в сторону, не оборачиваясь. Кому какое дело, что в боку у него шрам и мертвые мотыльки. За окном бледно-голубого автобуса светает. Солнце просвечивает скопления туч и… ничего.       Он ничего не чувствует.       Музыка в наушниках привычно заполняет собой пространство в светлой голове, держа нож на пульсе. Холодно. Кто-то опять толкает в бок, только правый, где два ребра неправильно срослись, и звонко так, до дрожи в позвонках, зовет его по имени, которое он забыл года два назад, если это, конечно, его имя: — Юнги?

***

      Чимин едва разлепил веки, как на него навалилась вроде и хрупкая и худая, но от чего-то тяжелая мама. Она улыбалась так, что солнце за окном быстро поменяло свой желтый цвет на серенький. — Вставай, Чимин~а! Я на работу иду! — чуть ли не пищала она, тыкая в щеки сына, который поглубже зарылся в одеяло, бурча в подушку. — В чем связь между твоей работой и моим пробуждением? — уже более внятно задал вопрос Чимин, все-таки садясь и протирая сухие глаза кулачками. — В том, сына, что меня повысили!       Чимин был рад, правда рад. Но сон полным ходом наносил атаки на его воспаленный мозг и все, что он смог сделать — крепко обнять маму и так и уснуть.       Спустя полчаса он смог проснуться самостоятельно, но глаза стали болеть и щипеть.       В носу неприятно кололо, глаза будто потяжелели и дышать стало трудно. Видимо, опять слезы. Голова окаменела и легкие больно давят на диафрагму, сжимающуюся до предела с каждым рваным выдохом. Никаких всхлипов, нытья и вообще звуков. Лишь соленые капли, медленно стекающие с глаз, щек и висков на подушку. Несколько капель затекло в ушные раковины.       Пижама уже не жмет. Чимин, успокоившись, умылся, принял душ и теперь ищет в отражении свои достоинства и плюсы. Он действительно удивляется, когда находит не одну и не две, а почти семь: во-первых, глаза — они хоть и обычного для корейцев темного цвета, но если присмотреться, то можно заметить зеленые вкрапления и необычный отлив края радужки; во-вторых, форма лица — продолговатая V-образной формы и линия челюсти, пускай и не острая, об которую можно порезаться, но очень даже заметная; в-третьих, длинная шея, которая будет выглядеть еще красивее, когда Чимин это сделает. Остальное в глаза не бросалось.       Кухня осталась непосещенной, а Пак зашнуровывает ботинки. Он поднимается с корточек и смотрит в зеркало над полкой с обувью. Впервые за несколько лет его глаза открыты полностью, в них золотом переливается искренняя уверенность. Он не будет таким, как раньше.       Не сегодня.

***

      Его комната не просто погружена в мрак, она пропиталась им от потолка до пола, до каждой ручки на столе, до каждых прутьев кровати. Мрак погружен в комнату. Наполнил, словно вода.       Чонгук чувствует, как постепенно сам становится частью комнаты, обычной деревянной мебелью, тем же стулом. Тело зверски ломит, от каждого движения хрустят суставы, в груди тонкий мешок битого стекла, его сердце остекленело. — Больно… как же больно, — хныкал он, собирая и сминая в кулаках футболку с левой стороны груди, тянул ноги к животу, катался по кровати, не находя покоя, — Больно.       Больно. Больно. Больно.       Как мантру, как молитву мертвому безымянному богу повторял он, откидывая голову, раскидывая руки в стороны, сжимая в коленях ноги. Это было ужасно. Чонгук боялся. Все тело ломило, горело в диком ярком огне одиночества, незримые рубцы волнами текли по шее, плечам, животу, по всей коже.       Одиночество, оно давило больше, чем все остальное. Чонгук не мог, не мог найти выход из этого круга страха, неприятно обнимающего плечи и грудь. Он хотел другого. Хотел объятий, но не таких. Ему нужны его объятия.       Немного неуклюжие, неловкие, детские и совершенно невинные, пропитанные наивностью и светом. Он бы…       Он бы никогда не забыл белого оленя, его помятые сухие бусы нежно-розового цвета, смотрящие в самые потаенные уголки сознания. Чонгук понимает. И болеет этим. Он же мазохист?       Дверь в комнату беззвучно открывается, пропуская нить холодного света. Чонгук лежит спиной к выходу, подрагивающими пальцами размазывая по лицу слезы. — Чонгук? — почти неслышно зовет Джису, заглядывая внутрь, в ответ слышит короткое мычание и добавляет чуть громче, — Господин Чон просит спуститься на завтрак.       Чонгук бы усмехнулся: его отец «просит». Господин Чон Хосок даже ребенком не просил, только приказывал или редко спрашивал. Никаких просьб. — Десять минут, нуна, — еле выровняв голос, ответил он и тяжело сел на кровати.       Ким Джису — единственная женщина во всем огромном пустынном доме. На ней тяжелым грузом висят большие обязанности как по дому, так и по обеспечению хозяев: она покупает и готовит, обновляет интерьер, когда отец пожелает, оплачивает квитанции по всем нуждам и не очень, иногда помогает Чонгуку с домашней работой и Хосоку с документами, редко берет на себя роль семейного психолога и просто друга, но последнее только с Чоном-младшим. Джису несколько раз возвращала и наставляла старшего на путь светлый и истинный, когда тот брался за бутылку спиртного и пропадал ночами в дорогих отелях с дорогими ночными бабочками. Джису никогда за все эти десять лет не проявляла негатива, не ссорилась и не повышала своего немного грубого голоса — Чонгук до сих пор не понимает, как такой добрый и честный человек еще живет в этом мире — она не косилась на тех же бескрылых пропащих девушек, когда они покидали по утрам особняк, иногда, по каким-то своим доводам, даже готовила некоторым завтрак. Чонгук все никак не мог вспомнить то слово, которое описывает такие поступки Джису.       Иногда он хотел, чтобы она стала его мамой.       «Семейный» завтрак не состоялся, отцу неожиданно позвонили и он поспешил на незапланированную встречу. «Оно и к лучшему», — подумал Чонгук, игнорируя завтрак на столе, и прошел на кухню, чтобы сделать себе хлопья с молоком. Главное, молока побольше.       Пока он мешал хлопья, сидя на кухонном гарнитуре, воспоминания еще свежего недавнего кошмара всплывали в хаотичном порядке. Чонгук опустил глаза и молоко, чистого белого цвета, в котором плавали бежевые хлопья, напомнило ему шерстку олененка.       На секунду показалось, что вместо пары хлопьев в молоке утонула пара розовых бусин.

***

      Школа встретила как обычно. По коридорам мелькают темные макушки учеников, какафония телефонов, ругани и сплетен мешает потоку мыслей.       Чимин игнорирует шуршание желудка, проходит к своему шкафчику и видит это: нецензурные словечки о его теле и символичные рисунки, бесталантно и неаккуратно намалеваные краской из баллончика, и записки, что намного хуже, ведь приклеены на суперклей. Чимин лишь вздыхает устало, благо, он на всякий случай накрыл все принадлежности целофановой пленкой и все внутри чистое, и достает из рюкзака заготовленные заранее платки, пропитанные очистительным средством.       Мимо проходящие смеются, тыкают пальцами и презрительно глядят поверх вздернутых подбородков. Чимин опускает голову, скрывая блестящие глаза, и трет дверцу усердней. Ничего, сейчас, может, придется потерпеть все эти выходки, но через две недели каникулы и он сделает это. Всего две недели.       Надо только подождать, вытерпеть.       Смыв больше половины оскорблений, он оглядел свою работу, после оглядел коридор, почти пустой, ведь до звонка от силы две минуты, и попробовал отодрать бумажки — края порвались, оставшись в пальцах Чимина, а основа с надписью осталась. Он снова вздохнул. Главное, держать себя в руках и не расплакаться посреди школьного коридора, иначе станет хуже.       «И Тэхёна опять нет», — нахмурился он, вернувшись к оттиранию краски. Чона он даже вспоминать не хочет, сразу желудок сжимается в спазмах и руки слабеют. Нет, ни за что.       Кто-то сзади сильно толкает в спину, и Чимин заваливается на дверцу, марая рукава пиджака в отошедшей краске. Выглядит более, чем жалко. — Фу, он меня задел! — взвизгнул первоклассник намного выше Чимина, он в страхе вытянул руку, которой толкнул его, и протянул к своему товарищу, тот также в страхе отскочил от него. — О Боже, уйди! Я не хочу заразиться этой хуйней! — ответно провизжал товарищ и оба побежали наверх, начав догонялки.       Одинокая слеза врезалась в плитку пола. Ноги подогнулись. Как же сильно и горько жгло глаза, океан слез и несправедливой боли скрыл их от всех и от самого Чимина, в панике трущего запачканные рукава этого гребаного пиджака. До кровавых глубоких ран и резцов хотелось рыдать в голос, кричать и бить кулаками в эту гребаную дверцу гребаного шкафчика, дикое желание выбить все окна школы скручивало жгут в животе. Или это другое?       Чимина трясло — злость, ненависть, истерика, множество психов и нервный срыв волной лавы утопили в черноте. До боли в лопатках, до жжения в пальцах хотелось ударить кого-нибудь. Давно он не испытывал такого коктейля чувств.       Звонок вывел из состояния агрессии. Чимин моргнул, и словно кто-то провел ладонью по его лицу, все негативные эмоции резко и абсолютно неестественно сменились растерянностью и оленьим испугом. Со стороны могло показаться, будто у него раздвоение личности. Будто.       Он сам себя не понимал.       Учебный день подходил к концу, ни Тэхёна, ни тех же Намгуков не появлялось. Словно нарочно, когда надо, никого нет.       На последней перемене перед последним уроком к нему подошла одноклассница, имени которой он не помнит, а может, не знает, и громко, так, чтобы весь класс услышал, сказала вроде как ни к кому не обращаясь, но смотря в глаза Чимину: — Хмм, интересно, а Пак Чеён два раза в неделю отсасывает моему папе, или только один?       Все в классе застыли, массово превращаясь в глыбы кривых камней. Чимин почувствовал, как коктейль Молотова медленно разгорается, готовый вот-вот взорвать голову этой девочке. Чимин не собирается бить ее, он не настолько жалок, даже если она опошляет святое, по-настоящему святое, что есть у каждого человека. Но тишина класса бьет по ушам, звоном и писком отдаваясь обратно. — Мне одной кажется, что это слишком? — до животного безумия громко прогремел тоненький голосок Лалисы, единственной, кто не лез вообще к Чимину.       После этого вопроса с разных углов кабинета полетели разного рода слова: кто-то с усмешкой отвечал бесчувственной Сынге, кто-то неожиданно для Чимина заступался, другие отвлекали его пустыми словами пустой поддержки, думая, что он может все-таки взорваться и накинуться на девчонку.       Чимин вспомнил, как в зеркале прихожей на него смотрел он сам, с каким взглядом. Неужели он так надеялся на это? — Хмм, интересно, а чем ты заслужила отца?       И снова тишина. Чимин, не обдумывая, сказал первое, что пришло в голову. Он мог обозвать ее или просто послать на тот самый, продолговатый и округлый, но что-то из подсознания толкнуло его на это. Боль и переживания от отсутствия сильного родителя все же дали о себе знать.       Ну серьезно, чем эта сучка заслужила отца? Чем она лучше Чимина? Почему у него нет отца? Нет папы?       Чимин широкими шагами вышел в пустой темный коридор и освободил тот самый океан. Он бездумно пришел в туалет, облокотился о раковину и снова, в третий раз за день, посмотрел в отражение. Бледный. С красными глазами. Синими губами. Жалкий. — Больно… как же больно, — прошептал потресканным сердцем в спертый воздух тускло освещаемого помещения, не отрывая мокрых глаз от глаз напротив, точно таких же каменных, — Больно.       От боли он не заметил силуэт за приоткрытой дверью, который через пять секунд ушел. Лишь тихое эхо шагов отдавалось в покрасневших от долго плача ушах.       Чонгук вспомнил то слово: "Сочувствие".