powerless.

— Не суди и не судим будешь, — Вася сложил ноги по-турецки, вытаскивая очередное печенье из пачки, и улыбнулся, продолжая, — пидорас с розовой резинкой. — Эй! — Ты первый начал! — Ты вообще видел свою футболку, как тут не начать? — Не осуждай мою любовь! — Это Ранетки! — Ты что, ранеткофоб? — Нет! — Ну так и не выёбывайся! Саша фыркнул, пряча полное недовольства лицо в чашке с чаем. Звёздкин, довольный победой, окончательно присвоил себе чужую пачку печенья, продолжая таскать из неё сладости. Беличенко взял в руки телефон, глядя на своё отражение в тёмном экране, повертел головой несколько раз и агрессивно опустил гаджет обратно на столешницу. — Нормальная резинка, сам ты пидор! Парень рассмеялся, щедро осыпая крошками свою футболку с Ранетками. Саша поправил розовую резинку на волосах, отобранную у Насти перед отъездом, и продолжил молча буравить слишком уж довольного собеседника крайне возмущенным взглядом. О том, что произошло ночью они не говорили. Всё будто бы прошло мимо, не оставив и следа: утром салатовая катастрофа уже привычно пошумел гитарой, споткнулся о ковёр и перебудил всех соседей. Ни тени грусти, разбитости или ночной темноты — всё то же ненормально громкое существо. Просто, блять, магия! Двое попутчиков, озаряя всех вокруг алкогольными ароматами, неловко сползли с верхних полок и покинули помещение ещё час назад. Судя по шуму за стенкой, у них просто была настолько большая компания, что территория одного купе её не выдерживала — пришлось разойтись по нескольким. Несмотря на то, что теперь никто не мешал разговорам, вместо нормального общения получались лишь ленивые шуточные перебранки. Типичное утро в типичном поезде с не совсем типичным соседом. Телефон пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении, и Саша потянулся за ним, достаточно удивлённый тем, что в тех дебрях, куда заехал состав, ещё ловит связь. Ник интересовался, как проходит поездка, передавал многочисленные приветы. Беличенко улыбнулся, по-быстрому набирая ответ, но так и не успел его отправить — телефон зазвонил прямо в его руках, заполняя тишину купе громким вокалом Патрика Стампа. Вася, до этого смотрящий в окно с задумчивым видом, тут же оживился, начиная подпевать знакомой песне. Саша закатил глаза — господи, что за ребёнок? — и хотел уж было ответить на звонок, но Звёздкин перегнулся через столешницу, хватаясь за чужое запястье и не давая нажать на кнопку. — Я не знаю, куда ты направляешься*, — английский у Васи был, конечно, не в лучшем виде, но была в этом какая-то своя эстетика. Саша в припадке ненормального смеха принялся тянуть свою руку в сторону, пытаясь её освободить, тем самым заставляя поющего парня практически лечь торсом на стол. — Но есть ли у тебя место для ещё одной беспокойной души? Беличенко сквозь смех пытался выдавить «нет, нету», но выходило чертовски плохо. Телефон разрывался от звонка и человек на проводе наверняка успел изрядно подзаебаться, так что Саша резко дёрнул запястье в сторону. Вместе с громким «Say yeah!» и обоюдным глупым смехом чашка с чаем полетела в сторону парня. Вася от неожиданности даже отпустил чужую руку. Беличенко зашипел, подскакивая на месте, но было слишком поздно — всё вокруг тут же стало залито его любимым чёрным чаем с двумя ложками сахара. Столешница, обувь, постельное белье, любимая футболка и спортивные штаны… Пиздец! Всему пиздец! Сашино «блять» было настолько громким, что заставило компанию подвыпивших мужиков за стенкой подозрительно замолчать. Он липкими руками нажал на «принять», всё-таки отвечая на проклятый звонок. — Насть, я перезвоню. На ходу сбрасывая вызов, парень схватил ложку со стола, запуская её в сторону виновника трагедии. В цель снаряд так и не попал — Звёздкин медленно скатился со своей полки, задыхаясь от смеха. И вот в этот по-настоящему философский момент, глядя на то, как Вася в припадке бьёт руками по полу, словно отсталый тюлень, Саша вдруг понял, что футболки с Ранетками точно носят только конченые мудозвоны.

***

Следующие полчаса были заполнены хаотичным спасением вещей и чистейшим самоконтролем — Саша был чертовски близок к тому, чтобы заказать ещё один чай просто для того, чтобы вывернуть его на Звёздкина. Вывернуть и с самым довольным видом на свете наблюдать за чужими страданиями. Просто потому, что так ему и надо. Потому что заслужил, мудак. Как только Васю перестало так ненормально трясти от смеха, он всё-таки взял себя в руки — насколько это позволял его идиотский характер — и принялся помогать. Пачка салфеток ушла лишь на то, чтобы привести в порядок стол, пачка нервных клеток — чтобы придумать, как высушить постельное бельё. Через шаг бросая шутки и «ты что, обоссался?» Звёздкин перекидывал простынь через металлическую трубку безопасного ограждения на верхних полках. Идея развесить вещи сушиться таким образом, конечно, была откровенно тупой, но единственной, поэтому Саше пришлось засунуть своего внутреннего критика подальше, наблюдая за манипуляциями нового знакомого. Главной и самой неожиданной проблемой оказалась одежда. Спортивные штаны были оперативно заменены на привычные чёрные джинсы, а вот с футболкой случились некоторые… трудности. Саша, разложив немногочисленные вещи, вытащенные из старого чемодана, придирчиво рассматривал несколько толстовок и кофт. И всего лишь одну запасную футболку. С эмблемой «Шоколадного Торта». Рука потянулась к чёрному свитеру. — Тут же жара — пиздец. Почему ты её не наденешь? — Вася указал на цветастую мерчевую футболку, и Саша слишком уж по-актёрски скривил лицо. — За такое говнище меня изобьют в тамбуре ногами. Звёздкин вопросительно поднял бровь, переводя непонимающий взгляд с футболки на парня и назад. — Шучу, — монотонно бросил Беличенко, — я просто вывернул на неё пивас в день отъезда. Сидеть в свитере было чертовски жарко. Несмотря на то, что вагон выглядел так, словно он развалится с минуты на минуту, топили тут на полную катушку! Вася не стесняясь шастал в своей отвратительной футболке с Ранетками и рваных джинсах, шлёпая по полу яркими разными носками. Саша смотрел на него и завидовал самой чёрной завистью из всех возможных. Почему вёл себя как ебаный ребёнок этот салатовый пидор, а страдает, как обычно, он? — На, возьми, на тебя смотреть тошно, — Беличенко дёрнулся, когда ему прямо в голову прилетела массивная чёрная футболка. — Твоя высохнет — и переоденешь. Вася был чертовски доволен: сидел, закинув ногу на ногу, неслышно постукивал пальцами по столешнице, выжидающе глядя на собеседника. Будто бы ждал реакции. Саша раскрыл рот, чтобы завалить соседа словами благодарности, но не успел — стоило расправить ткань в руках, как все «бля, спасибо» вмиг превратились в «хитрожопый ублюдок». Взгляд на счастливого Звёздкина, на принт, обратно на Звёздкина. Глубокий вдох. Протянутое сквозь зубы «я тебе это ещё припомню». В свитере было душно и жарко. Без него — неуютно. Выхода не было. — Прекрати. — Я же молчу. — Твоя идиотская лыба говорит лучше слов. — Ты не любишь счастье на чужих лицах? Саша, сидящий в чужой футболке с Ранетками, глубоко вдохнул и перевёл взгляд на пейзаж за окном. Закатное солнце окрасило небо в красивую палитру красно-оранжевых оттенков. Звёздкин рядом в такой же футболке дожёвывал его печенье. Пьяные мужики за стенкой больше не шумели, даже ребёнок в другой части вагона перестал истерически кричать.

Это что, спокойный счастливый вечер?

— И кто теперь пидор, а, розовая-резиночка-для-волос? — Вася, которому затянувшееся молчание поднадоело, запустил в парня печеньем, привлекая внимание. Его же, мать его, печеньем.

А нет, показалось.

Беличенко резко отправил в полёт завёрнутый в фольгу бутерброд. Снаряд попал в цель — вписался прямо в лоб зазевавшемуся салатовому недоразумению. Бинго. Один ноль. Будешь знать, мразота. В ответ полетела полупустая пачка печенья. Рука потянулась к бутылке с водой…

Совсем показалось.

***

Массивное пищевое побоище было прекращено по причине того, что «мы нищие и только что практически перевели всю оставшуюся провизию». Вася с Сашей расползлись по своим полкам, сидя при тусклом свете одинокой стойкой лампочки — остальные перегорели, судя по виду, ещё в прошлом веке. Несмотря на то, что подобное времяпровождение было глупостью, простым ребячеством, после него даже дышалось как-то легче. Это было тупо до отвращения и настолько же весело. Сказал бы кто-нибудь Саше, что он будет кидаться едой с малознакомым странноватым пареньком в старом купе, он бы искренне рассмеялся этому идиоту в лицо! Он ведь серьёзный обычно, да и не бывает таких соседей, которые бы решили маяться подобной хренью. Вообще не бывает. Никогда. А этот — просто исключение, подтверждающее правило. И это исключение снова ест его еду! — Ты же знаешь, что это мои мандарины, да? Вася спокойно кивнул, протягивая половинку почищенной сладости соседу. Беличенко улыбнулся. — Взятка принята. И в купе снова установилась поразительная тишина. Саша отвечал на сообщения, пользуясь внезапно появившейся связью, а Звёздкин чистил вторую мандаринку, при этом почищенные части просто откладывая на стол. Делал он эти простые манипуляции с настолько задумчивым и потерянным видом, что, казалось, ещё немного — и просто выронит фрукт из рук. Беличенко поднял взгляд от экрана. Вздохнул. По-быстрому попрощался с Настей. Отложил телефон. — Так всё-таки, зачем ты в Москву катался? Вася вздрогнул, едва ли не роняя мандарин на пол, и поднял какой-то слишком пустой взгляд на Сашу. Тут же встряхнул салатовой головой, отгоняя лишние мысли. Беличенко мог поклясться, что видел, как в чужих глазах виртуозно скрывается пугающая пустота привычными весёлыми искорками. Отделил половинку только что почищенного фрукта и подвинул к противоположному краю столешницы. — Я же говорил, погулять. Саша пожал плечами, закидывая дольку мандарина в рот. Ему было чертовски интересно, связана ли поездка с вчерашним ночным кошмаром, но делать Звёздкину больно он не хотел. Решил играть по его правилам. — И как звали твоё «погулять»? Беличенко заметил, как напряглись чужие плечи, как замерли пальцы, так и не закончив чистить несчастную — четвёртую? — мандаринку. Он попал. Главное не переборщить. — Нет, если не хочешь говорить, то не надо. Я просто такой клевый незнакомец, как раз хороший вариант, чтобы выговориться. Если хочешь. Вася перевёл взгляд за окно. Из-за темноты можно было разобрать только едва заметные силуэты деревьев и редких домиков. Иногда, ближе к остановкам, появлялись тускло светящие фонари, навевающие странное ощущение одиночества. От них хотелось сбежать даже Саше, в последнее время постоянно находящемуся в окружении замечательных людей. Он словил себя на мысли, что Звёздкина подобное должно было достаточно сильно угнетать. Поезд со скрипом остановился возле какого-то малюсенького населённого пункта. Количество отвратных фонарей на квадратный метр стало просто невыносимым. Вася оторвал взгляд от окна, перевёл его на Сашу и всё-таки начал говорить. — Алиса. Моё «погулять» звали Алиса. Она действительно замечательная и просто чудо. Это моя интернет подруга и… — он замешкался, спотыкаясь, словно не в силах подобрать слова. — Подруга, в общем. Ей исполнялось семнадцать в воскресенье, я решил сделать сюрприз. Ну знаешь, как в этих тупых фильмах: наскрёб денег, закинул гитару на плечо и поехал. Маму поставил в известность уже в пути, — парень подтянул ноги к груди, обнимая колени руками и опираясь о них подбородком. — Всё должно было быть прекрасно. Мы ведь лучшие друзья, у меня ближе неё никого не было. Вообще никого. Саша начинал понимать, куда движется эта история. Дверь вагона шумно закрылась и поезд вновь сдвинулся с места, набирая ход. На удаляющейся из виду платформе замигал и потух один из полумёртвых фонарей. — Я приехал, мы долго гуляли, это было действительно круто. Но потом мы немного выпили, и я, — Звёздкин склонил голову на бок, стараясь не смотреть слушателю в глаза, — признался ей, что она для меня, ну, намного больше чем просто подруга. Я думал, что всё будет в порядке, что, возможно, она чувствует то же самое. Но я опоздал. Парень затих, наблюдая за тем, как бесконечный лесной пейзаж вдруг сменился бескрайной степью. Он затаил дыхание, наблюдая за заснеженной поверхностью, уходящей за горизонт. И шумно выдохнул лишь тогда, когда прекрасную картину вновь перебили тёмные силуэты деревьев. — У неё был человек, которого она любила. И этот человек ответил ей взаимностью. В ночь её семнадцатилетия, — Вася повернул голову, сталкиваясь взглядом с парнем. Саша замер на долгие несколько секунд, наблюдая за тем, насколько заметна боль в чужих глазах. Казалось, протяни руку — и наткнёшься на сплошную стену отчаяния, аурой окружившую салатовое недоразумение. — Блин, совсем ведь немного опоздал. Ещё пару дней назад моё тупое признание могло бы быть не таким неуместным. А у меня ведь все песни в блокноте о ней. Вот идиот, — Звёздкин вдруг улыбнулся, взъерошивая яркие волосы. И Беличенко никогда в жизни не видел настолько болезненной улыбки. — Я думал, что ладно, не беда, мы сможем всё равно с ней общаться и дальше. Лучшие друзья, всё-таки, такое случается, просто забыли бы — вот и всё. Но она сказала, что не сможет. Что ей… — голос сорвался на тихий шепот, — что ей жаль. На несколько долгих минут в купе вновь установилась тишина. Звёздкин молчал, собирая себя по кусочкам, пытаясь облачить свою чистейшую боль в слова. Саша попросту не имел права его торопить. Не хотел. Сидел, теребя край чужой футболки, и молчал. Давал такое необходимое время. — Она попросила удалить её номер и больше не писать. Это был вечер воскресенья, я вернулся в свой гребаный хостел и сидел там, в окружении каких-то стрёмных людей, и думал о том, что чёрт, завтра понедельник, а ближайший поезд назад в среду. И я один в столице. Совсем, — Вася оторвал взгляд от столешницы, растягивая на губах усталую улыбку: — Ненавижу, блять, Москву. Шумная и одинокая. Прямо как я. Иронично, не находишь? Саше хотелось закричать. В этом срывающемся «не находишь» было больше отчаяния, чем во всём, что он когда-либо слышал. Хотелось рвать и метать, разбрасывая вещи, приводя в бешенство окружающих, получая нагоняй от тучных проводниц в стрёмных фирменных костюмах… Хотелось кричать. Кричать о том, что нет. Нет, блять, не иронично. Ни капли не иронично, что настолько яркий человек в конце концов оказался опрокинут на пол жизнью и разбит на тысячи осколков. Это не иронично. Это пиздец. — Время между понедельником и средой я помню только отрывками. Какие-то вписки, дешёвая алкашка, я постоянно шучу с незнакомыми людьми и играю песни для тех, ради кого раньше даже не притронулся бы к струнам. Не помню, были ли там наркотики, но надеюсь, что нет, — нервный смешок и кривая улыбка, спрятанная в коленях. — Денег на обратный билет пришлось просить у матери. Понятия не имею, что скажу ей, когда вернусь. Так стыдно. Самонадеянный долбаёб у неё сын, а страдает она. Я не верю в бога и прочую хрень, но, если он всё-таки есть, надеюсь, что попаду в ад, — Звёздкин сделал внушительную паузу, засмотревшись куда-то вперёд, за оконное стекло, а после тряхнул головой, вновь сталкиваясь взглядом с Сашей. — Вот и всё. Так я оказался здесь. Чуть не опоздал на поезд, потому что был на таблетках, но здесь. Беличенко не был готов к такому. Он молчал, смотря на этого разбитого человека, сидящего напротив, и не находил слов. Его умение успокаивать людей давным-давно остановилось на уровне «да чё ты как это, всё будет нормас», из-за чего сейчас приходилось лишь сидеть и хлопать глазами. Хотя, разве вообще хоть какие-то слова могут здесь помочь? Разве хоть что-то может? — Тот кошмар, — слова вылетели быстрее, чем Саша успел их остановить. Мысленно ударяясь головой о столешницу (раз пять, чтобы, сука, с результатом) парень уж было поспешил извиниться, как Вася одёрнул его: — Всё в порядке. Я с воскресенья нормально не сплю. Постоянно какой-то пиздец снится. Обычно, правда, меня просто расталкивали какие-то бухие ребята, которым я мешал весело проводить время… — Звёздкин передёрнул плечами, словно скидывая с них неприятные воспоминания, а после вдруг посмотрел на Беличенко серьёзно-серьёзно, заставляя замереть. — Я не поблагодарил. За вчерашнее. Ты действительно помог. Спасибо. И извини. Только нянчиться с малознакомым влюблённым алкоголиком тебе не хватало. Извиняться за собственную боль. Извиняться за то, что тебя преследуют кошмары. Извиняться за то, что ты человек. Идиотизм и самоотверженность. Пиздец. — Не извиняйся. Если тебе нужна какая-то помощь, ты всегда можешь… — Не надо. Мягко, но уверенно. Саша оборвал своё предложение на полуслове. — Спасибо, но не надо. Ты клевый. С тобой реально весело и интересно. Просто сделай вид, что этого разговора не было. Ненавижу, когда меня жалеют, — Вася улыбнулся и эта улыбка снова была такой, как днём: привычной и яркой. Слишком легко скрывает эмоции. До дрожи в коленях жутко. — Я в порядке. Из всякого дерьма вылезал, и из этого вылезу. Просто продолжай быть таким же прекрасным идиотом, окей? Беличенко смотрел на него и не понимал. Действительно, сплошное салатовое недоразумение. Зачем отказываться от помощи, если она действительно нужна? Парень не хотел сомневаться в силах Звёздкина, просто прекрасно помнил полные страха и отчаяния глаза и то, как в беззвучных рыданиях дрожали у него под ладонями чужие плечи. Он ведь может быть рядом. Он ведь может попробовать помочь! Саша ведь действительно может попробовать! Почему же он отказывается? Дверь купе распахнулась, впуская внутрь два слегка подвыпивших — уже не «пиздец как», а «слегка», это прогресс! — тела. Они начали шуметь, расстилая постели и переодеваясь, переговариваться на какие-то непонятные, отдалённые от понимания двоих «фриков» темы. Когда разговор зашёл в тёмную степь обсуждения девушек, в лексиконе попутчиков фигурирующих только в вариации «тёлки», Саша практически услышал, как лопнуло терпение сидящего напротив. Звёздкин подскочил на месте, на ходу вытаскивая пачку дешёвых сигарет. У двери он остановился, вопросительно глядя на Сашу. Тот отрицательно помотал головой, и Вася тут же выскочил, почти спотыкаясь о ковёр. Вернулся он через добрых двадцать минут. Пьяненькие попутчики уже посапывали на своих полках, но их отсутствие началу очередного разговора не поспособствовало. Продрогший до костей, с дрожащими руками и терпким запахом никотина, Звёздкин отмахнулся от соседа, прячась за усталостью и колючим клетчатым пледом. Саша не стал его донимать и, немного полистав ленту, тоже улёгся спать. Наушники так и остались нетронутыми. Всю ночь он провёл, ворочаясь из стороны в сторону, смотря то в потолок, то в ослепляюще-яркий экран, то в окно, за которым менялись тёмные, едва различимые пейзажи. Ему было тревожно: казалось, что непонятное чувство давит со всех сторон, исходит от всего, начиная от массивных попутчиков и заканчивая отвратным постельным бельём. Всё. Абсолютно. Кроме одного. Тревогу совершенно не нагнетало тихо сопящее салатовое недоразумение. Вот только у салатового недоразумения этой блядской тревоги внутри хватило бы на сотню панических атак. В три ночи Звёздкин, резко проснувшийся с тихим вскриком посреди очередного кошмара, выскочил из купе с пачкой сигарет. Притворяющийся спящим Саша прекрасно видел блестящие дорожки от слёз на чужих щеках и дрожащие пальцы. По возвращению Вася вновь улёгся на своё место, поворачиваясь лицом к стене. Беличенко не мог уснуть. Слишком хорошо замечал вздрагивающие плечи, слишком хорошо слышал редкие, сдавленные, всеми силами сдерживаемые всхлипы. Он лежал, тоже отвернувшись к стене, и ненавидел себя за то, что бездействует. За то, что не может подобрать слов. За то, что не знает, чем помочь. За то, что даже не пытается. За то, что утром Звёздкин снова будет шутить про розовую резинку, глупые футболки и музыкальные группы, снова шуметь гитарой, спотыкаться обо всё на свете и смеяться-смеяться-смеяться. Снова быть таким ярким и неимоверно светлым идиотом. За то, что Вася понял, что Саша не спит, понял, что просто делает вид, что не слышит… …но всё равно не будет его винить.