Parabellum

S III

      Подчиненные стояли в шеренгу. Они ждали похвал. Они ждали почестей. Размеренная жизнь в тылу разморила их, они барахтались здесь как кусочки овощей в жиденьком супе. Свалив всю грязную работу на младших по званию, едва могли ворочать собственными мозгами. Из лагеря за все время сбежало пятеро. Пятеро. Все были пойманы, но к чему это, если лазейки так и не были найдены. Главное, как они это сделали. Может, им помогали, может, слаба охрана у продовольственного склада, может, слишком легкая работа? Все должно работать как часы, двигаться по строго определенным линиям, иначе можно и проиграть. Если бы у него было больше времени, он нашел бы их всех. Искал бы, как крот, не погнушался бы сам допросить заключенных, но он бы нашел эти чертовы лазейки — бреши в системе охраны. Но времени не было у армии, а значит и у него, каждый день позиции слабели, и даже если здесь об этом никто не слышал, для мыслящего человека это было более, чем ясно.       — Господин Ягер, ваша трубка.       Трубка раскуривалась долго, хранить тишину было легко. Тянуть время намеренно было частью плана. Эти олухи должны догадаться, потому что в противном случае он будет страшно ими разочарован. Его внешнее спокойствие приводило их в смятение, они силились прочитать по его лицу, что происходит.       — Почему не организована охрана захваченного танка? — спросил медленно и четко, чтобы услышали все, кто находился в штаб-комнате.       В ответ молчание. Как в раю. Предельно понятно. Решили, что охранять нет смысла, решили положиться на пулеметчиков в башнях и штатную охрану лагеря, которая, как он достоверно знает, не брезгует резаться в карты ночами. Лица в шеренге как по команде стали пунцовыми. Можно услышать их мысли, если подойти ближе. Как он узнал? Как он мог об этом узнать. Думали, что штандартенфюрер спит по ночам, видя сны о доме? Разрабатывает планы военных учений? Или запирается и пьет, устраивая дебоши, как — он достоверно знает — делали унтер-офицеры.       Самое худшее, что они могли сделать — это начать отпираться. Начать лгать. Лгать ему в лицо.       И, конечно, они это сделали. Их очевидные мозговые потуги можно было и не слушать. Все они исключительно плохо разбирались в людях, и винить их не имело смысла. Они не могли представить себе, что штандартенфюрер ночью самолично пошел осматривать машину. Откуда им было знать, что он не мог отказать себе в таком удовольствии. Новейший, только с поля боя, с новым утяжеленным калибром, с расширенной башней для увеличения угла осмотра и улучшенной ходовой динамикой. И самое главное — целый. Конечно, от танка несло трупами. Осмотр был лишь визуальный, да он бы и не полез туда. Ни за что бы не полез внутрь. Это против правил. Нет, конечно, не полез бы. Во вражеский танк, даже если любопытство подтачивает изнутри, он бы не дал разрешения сам себе. Он даже не притронулся к листовым бокам машины. Рука в перчатке сжалась в кулак.       Он повернулся к шеренге искалеченной стороной, и их взгляды потухли, кто-то захлопнул зажигалку внутри их голов. Никогда он не прилагал усилий, чтобы устрашить кого-нибудь, все происходило само собой.       Пустоголовых болванов он отпустил. Круглосуточная охрана будет организована, и теперь никто не посмеет шастать по ночам.       План был простой. Исходные данные говорили о том, что танковые роты становились все никчемнее, действовали все неслаженней и просто гробили боевую технику своим неумением. Курсанты, которые прибывали на поле, были так же беспомощны, как опытные танковые роты, и он подозревал, что изъян кроется в механизмах голов. В мышлении. В неспособности просчитать ходы. Встал вопрос: как это исправить? Обычные учения не работали, потому что теория и практика всегда расходились; вдобавок ко всему, курсанты верили в теорию. Почитали чёртовы шаблоны, и вбить им в голову понимание того, что люди по ту сторону другие, было сверхзадачей. А развить интуицию, чувство машины, нестандартное мышление и того невыполнимее. Выход: нужны учения с реальным противником, без снарядов, но с мастерством.       План одобрили, власть перешла к нему в руки просто и без проволочек. Теперь дело за малым — нужна команда. Лучшая из всех, кого удастся найти.       В штабе он просматривал карточки. Из восемнадцати тысяч заключенных одиннадцать тысяч были на убой, они годились на эксперименты и испытания на благо Великой Германии, триста — женщины, еще две тысячи — пехотные, еще одна тысяча — захваченное население, восемь танкистов и несколько неизвестных иванов.       По карточкам ничего понять было нельзя, но и рассматривать заключенных в бараках он не собирался, к тому же, танкисты могли не быть настоящими танкистами. Нужен тот, кто хочет жить. Нужен кто-то, кто способен оценить предложение. Русские гордецы скорее умрут, чем согласятся, значит, нужен стимул. И скорее всего ему нужен командир танка; если он найдет такого, это в разы упростит задачу. Если только он найдет…       — Ягер, все в порядке?       В комнате архива вопрос повис в воздухе, не долетев до штандартенфюрера. Штандартенфюрер замер спиной к подчинённым.       — Вот этот, вот этот подойдет.       Он протянул карточку, и архивариус засмеялся, это «обратный случай», иван подлежащий уничтожению за тупую непокорность, за свою излишнюю гордость, семь раз бежавший из плена и доживающий свои дни, гния в допросной.       Руки с карточкой дрожали. Не-фё-до-во. Пуля не пробила твой тулуп? Пуля не разорвала твое сердце? За семь раз побегов ты не издох в камере? Танкист. Это ты. Прямо под самым боком, в тот момент, когда мне нужен именно ты. Не другой, нет. Именно ты.       Канцлерские олухи опять замешкались, пришлось повысить голос. Они просто не знают нашу с тобой историю. Они просто не понимают. Ты — тот самый вариант. Идеальный вариант. Ты станешь командиром испытательной роты. Ты — наберешь себе команду. Ты — станешь мишенью моих курсантов. Ты — научишь их бою. А я буду на это смотреть. Канцелярские олухи приготовили тебя для смерти. Я не дам им тебя убить, ты не можешь сгнить в камере, унося всё с собой. Ты останешься здесь, и ты будешь делать то, что скажу я.       Теперь появилась необходимость в переводчике, в самом лучшем, самом квалифицированном переводчике. Кто-то из расходного материала вполне подойдет, потому что ты ведь не согласишься. Я даже не думаю, я знаю — ты не согласишься. Все мои обещание будут просто пылью для тебя. Ты ищешь смерти? Но я найду способ, ты только подожди и не смей сдохнуть, а способ найдется.       Всего переводчиков было двенадцать. Все стояли с опущенными головами и были в кабинете штандартенфюрера впервые. Хватило одного взгляда, чтобы найти то, что нужно. Но для приличия перед подчиненными пришлось общаться с каждым. Десять — мужчины, они отпадают сразу, к чему нужен точный перевод, когда допрашиваемый — тот самый танкист, к нему нужен особый подход. Нужно иметь преимущество, нужно знать, на чем сыграть. Нужна стратегия. Двое женщин. Из них одна молода и красива. Выбор очевиден.       Ее зовут Энн. На русском, конечно, звучит не так, но это неважно. Она работает на нас. Говорит чисто, ведет себя с надлежащим почтением, держится на расстоянии, соблюдает правила. Тебе должно понравиться. Тебе обязательно понравиться.       Я показываю ей карточку. Твою карточку, и, как бы хорошо она не умела держать себя в руках, она тебя узнала. Я видел это по выражению глаз. И я знаю толк в выражениях глаз. Это же просто подарок небес. Так вы знакомы? Я приведу ее к тебе.       Ты будешь работать на меня, я буду присматривать за ней. Она передвигается почти свободно, ты знаешь? Она наверняка помогает заключенным, наверняка она причастна к предыдущим побегам, даже в моем кабинете она запоминала обстановку. От меня ничего не укроется. Наверняка найдется что-нибудь, за что ее можно наказать. А даже если и не найдется…       Я не сказал ей, что мы идем к тебе, хочу, чтобы все было…. Натурально. В допросной весь пол блестит от воды. Его постоянно отмывают от крови, но запах въелся в каменные плиты. Здесь прохладно, я люблю прохладу, она мне нравится, но ваша зима научила меня ненавидеть морозы. За время, что мы не виделись, ты превратился в сверток на скамье. Оброс, истощал, обескровил, но имени не выдал. Не выдал ни имени, ни звания. А я хочу знать. Смотри, кого я привел с собой. Нет, я хочу, чтобы ты посмотрел, кого именно я привел.       Энн понимает без слов. Она старается усадить тебя на скамье, и твой взгляд впивается в мое лицо. Да, ты прав. Это — подарок от нашей встречи. Подарок, который не перестает дарить сам себя. Шрамы меня не волнуют, они взращивают ужас в других, для меня это всего лишь памятка, как зарубка в голове. Ты выглядишь еще не так плохо, как я ожидал. По крайней мере, ты цел. У тебя не выколоты глаза, не отрезаны части тела. Уже хорошо, правда.       Я даю тебе твое дело. Непригодный. Подлежит уничтожению. Твоя Эн переводит это для тебя, но ты ведь это уже знаешь, не так ли? Ты хочешь меня убить. Ты мог это сделать, у тебя получилось. Почти. И да, ты убил моих людей, ты вывел из строя мою роту, я помню, я даже могу это признать.       Я выбрал правильного переводчика, потому что атмосфера такая, какой не было ни на одном из допросов, на которых я присутствовал. А я был на многих. Здесь витает круговая порука. Ты нужен мне, ты нужен ей, по сути, ты нам окажешь услугу, если будешь сговорчивее.       Ты говоришь, что погубил свой экипаж. Что он был первым. Лучше бы ты этого не говорил. Лучше бы я не знал, что ты впервые был в бою, впервые принял бремя ответственности, впервые оказался в тесном жару. Но разве это не доказывает, что я прав. Что у тебя действительно есть мастерство.       Конечно же, ты отказался. Это я понял без перевода. Я бы понял тебя и без нее. Ну хорошо, раз ты не хочешь, то и переводчик не нужен. Эта комната как раз для смерти, ее труп просто выволокут отсюда, а кровь по обыкновению смоют. Но ты не сможешь смыть эту кровь с своих рук. Потому что, хотя пистолет держу я, убиваешь ее ты.       Один.       Ты — причина ее смерти.       Два.       Мне не зачем это делать, мое дело — мои танки.       Три.       Ну же. Она тебя знает, я вижу, что знает. Я вижу эту связь.       Четыре.       Она плачет, но она, конечно, умрет. Конечно, она не попросит меня, она об этом не думает. Смотри, как покорно она считает.       Пять.       Мы с тобой похожи. Я выбирал ее как для себя. И я не мог ошибиться в тебе. Ты не можешь позволить ей умереть за себя. Потому что тебя я убивать не собираюсь.       — Да хорош издеваться, согласен я!