Parabellum

      — Ягер, вы ненавидите русских?       — Я солдат. Мне не важны эмоции. Мой долг — служить…       Служить Германии. Служить земле, которая вырастила меня, и людям, которые эту землю населяли. Служить своему оружию, беречь свой экипаж, учить своих людей. Быть воплощением идей Рейха, быть его руками и глазами. А эмоции — удел слабых, незащищенных и внушаемых. Для тех, кто сдавался, не боровшись, для тех, кто покорен и труслив от природы. К примеру, для англосаксов — безвольных и бессознательных. Жалких.       В кабинете стало слишком жарко — пришлось распахнуть окно. Воздух ворвался в комнату, как будто за ним расплескалась море, и бриз приятно холодил кожу. Трубка дымилась в руках, трубка — мой молчаливый друг и верный спутник. Гораздо лучше болтунов, охочих до сплетен.       С русскими все сложнее. Они олицетворение своей колючей мглистой земли, которой нет края, и которая поднимает свою уродливую голову, даже если истоптать и выжечь все до основания. Русские ненавидят Гитлера.       Но Гитлер просто воплощение тени, которая живет в каждом. В каждом существе без разбора. Он — персонификация всех инстинктов, присущих любому животному, помноженных и стократно удвоенных человеческой жаждой власти. Он делает то, о чем мечтаешь и ты, русский, и я — он притворяет свои желания в жизнь. Желания низменные, подлые, жестокие, но он делает это.       Ошеломляющие масштабы этих зверств не оставляли времени усомниться в них. И я сам не сомневался в сорок первом: когда бы мне подвергать сомнениям то, что кричали на каждом углу? То, что лилось из каждого приемника, то, что было написано на каждой листовке. Мы Великий Рейх. Мы Великая Германия, и Мы должны править миром. Я не раздумывал над правильностью войны в тридцать девятом, над необходимостью умирать в сорок первом, над приказом держаться в сорок втором, но в сорок третьем что-то пошло не так.       Во-первых, появилось время. Когда ты посреди пыли и грязи, днем в бою, а вечером ждешь артиллерийского огня или очередной партизанский отряд. А партизаны — просто хитрые ящеры, которых хранит лес. Когда лица твоих солдат распухают и превращаются в круглые желтые луны, потому что мороз наносит непоправимый вред почкам. Когда засыпает землей, обжигает, морозит, врезается в плоть, когда вязнешь в болоте, стреляешь наугад. Хотя нет, я никогда не стрелял наугад. Нельзя бездумно тратить снаряды. В таких условиях ты не жалуешься, а если кто-то жалуется тебе — расстрел. Но и времени рассуждать тоже нет. Во-вторых, если начинаешь сомневаться — проигрываешь. Хладнокровие и спокойствие — это главные ингредиенты блюда под названием «война», и любые сомнения точат их, словно черви точат мертвецов.       Про всю ситуацию говорить трудно, но про танковое преимущество русских молчать становилось все труднее. Взять хотя бы Сталинград. Когда в штабе сообщили, что город захвачен, все восприняли это как должное. Но этот город имел двойное дно, и его вторая сторона забирала за один дом тысячи солдат, за одну улицу — целую роту. Город пожирал людей. Он пожирал и наших, и русских, и не было конца его ненасытности.       В кабинет постучали, и, получив разрешение, в комнату вошел фельдфебель; марево моих размышлений рассеялось, солдат втолкнул в кабинет Энн.       Черт.       — Господин штандартенфюрер, разрешите доложить: нарушение приказа номер сто пятнадцать, заключенная номер семь тысяч двести два пыталась покинуть лагерь без разрешительной бумаги, заключенная также….       — Свободен, — пришлось перебить солдата. Ситуация ясна, примерно чего-то такого я и ожидал, поэтому издал особый приказ, запрещающий покидать лагерь без разрешения, заверенного моей подписью.       Фельдфебель щелкнул каблуками и удалился.       И все же, это не означает, что я хочу разбираться со всем этим. Потому что я не хочу. Потому что ты должна была быть умнее. И, конечно, глупо было думать, что я не сумею предвидеть это.       Энн напряглась, не садилась за стол, хотя обычно она переводила мне все там; сейчас она знала, что провинилась. Очень сильно провинилась. Но я не разозлен, я бы огорчился, если бы тебя не поймали, а так…       — Ты предупредила его? — я обращаюсь к ней, и я хочу, чтобы она узнала, насколько я осведомлен. Насколько каждый вздох здесь принадлежит мне. Ее глаза смотрят в ковер.       — О том, что вокруг полигона мины, ты предупредила его? — поясняю я.       Я почти уверен, что да, но было бы неплохо, если бы ты подтвердила это сама. Слабый утвердительный кивок с ее стороны. Твоя голова опускается еще ниже. Что, не ожидала? Думаешь, немцы — это скот? Думаешь, мы не способны мыслить? Я тоже думал, что все русские — дикари, но, как видишь, был не прав. Правая сторона моего лица всегда будет носить напоминание об этом.       — О чем вы договорились? Каков был ваш план?       У Энн, по видимости, отсох язык.       — Отвечать!       Я повернул голову, просто чтобы лучше ее видеть, когда тень синей косынки метнулась к окну. Молниеносно. Быстрее, чем я мог сообразить. Почти быстрее моего движения наперерез. Предметы в комнате двинулась за мной, пол начал крен, и пространство сузилось на человеческой фигуре у окна.       Это просто немыслимая глупость.       Ее туловище уже исчезло в проеме — как заправский пловец она двинулась головой вперед, устремив руки перед собой.       Вопиющее безобразие: самоубийство в кабинете штандартенфюрера. Дерьмо. Этого невозможно допустить.       Я налетел на нее, едва не ускорив падение, но поддонник с той стороны был слишком широк для ее маневра — она застряла на нем, лежа на животе и свесившись вниз, как тряпичная кукла. Я предположил, что, возможно, она потеряла сознание, и потянул на себя, когда ее нога лягнула меня.       Проблема в том, что она не хотела, чтобы ее вытаскивали. На плацу никого не было, площадь с этой стороны пустовала, не было даже дозорных — нам повезло. Этот концерт никто не должен увидеть. Никто не должен знать.       Оторвать девку от окна не составило большого труда, хотя ее пальцы и разорвали приличный кусок моих занавесок. Теперь она лежала на полу, дышала как заяц, прижимала руки к груди. Они с танкистом оба из одного, советского теста слеплены.       — Я не собираюсь тебя убивать. Я хочу узнать план, — говорить приходится, возвышаясь над ней и смотря, как комок ее тела дышит, дышит потому, что я не разрешал ей умирать. Не разрешал выбрасываться из моего окна.       Это правда. Даже если их план включал побег, в чем сомневаться не приходится, убивать Энн не было нужды. Как солдат я сражаюсь с войнами, с солдатами вражеской армии, но я не сражаюсь с женщинами. У женщин нет национальности, они не предназначены для войны, женщины — это символ мирной жизни. Символ семьи, детей, любви.       В карательных расстрелах, в убийствах партизан и ликвидации пленных я стрелял в воздух. Потому что эта часть войны меня не касалась, пачкаться об эту сторону своего звания я не хотел. Но Энн об этом не знала.       — Вставай и садись за стол. Я же сказал, что не собираюсь убивать тебя.       Женщина продолжала лежать, ее ладони начали кровоточить — она поцарапала их о железные листы подоконника, на нем тоже остались безобразные следы.       — Или ты будешь меня слушаться, или я прикажу уничтожить Ивушкина до того, как он сядет в танк.       Не знаю, почему этот блеф сработал, но она медленно встала и поплелась к столу. Я не понимаю этих русских, я держал этих двоих в своих руках только потому, что они боялись друг за друга. Такая слабость. И такая нелепость.       В комоде держались накрахмаленные новые скатерти, я достал одну и кинул на стол, чтобы спасти его от пятен крови. Энн не пошевельнулась. Это не было похоже на шок: она прекрасно осознавала, что происходило вокруг.       Хоть у женщин и не было национальностей, но различия имели место. В то время, как в голове Энн проворачивались и создавались хитрые планы, держались системы разных языков и выдержка советской женщины, моя жена, подстригающая свои клумбы в двухэтажном особняке, могла уместить в извилинах лишь рецепт пирожных, все остальное улетучивалось из нее, как гарь от выпущенного патрона.       — Не было никакого плана, — тихий, четкий голос Энн. Словно и не было ее чудовищного поступка минутой назад, отголоски которого по-прежнему громыхали где-то у меня внутри, и который я дал себе слово обдумать на досуге.       — Значит, не было?       Я посмотрел ей в лицо. Тонкая сеть морщин обозначилась на лбу, прямой взгляд потух, что-то тлело внутри, но не горело. Косынка лежала теперь под окном, а под ней обнаружились беспорядочные волосы, прилипшие к вискам и собранные в косы.       Солдат может делать, что хочет, офицер должен быть чуть более сдержан, но штандартенфюрер обязан блюсти одиночество, чтобы никакие посторонние мысли не заставляли тратить драгоценное время. И это спокойное, хладнокровное одиночество надо искать внутри. Когда я смотрю внутрь, я не вижу себя, я вижу то, что сделал со мной мой долг. То, что стало продуктом изуродованного желания нести «новый порядок» и вершить судьбы. Энн была молодой и здоровой, и она могла внести небольшие колебания в мыслительный процесс. Едва заметную рябь на просторах тихой заводи моего сознания.       Она и этот танкист — стечение обстоятельств. Им может повезти. А может повезти мне. Это зависит от быстроты реакций и стратегий. От того, кто кого перехитрит. Но сам процесс упоителен, сладострастен, азартен.       Наслаждение для меня возможно лишь в бою: удачный выстрел — это наслаждение, погибший вражеский танк — это награда, захваченные пленные — это новое звание. Это цепь жизни солдата, потому что другого наслаждения я не знаю. Потому что никто не показал мне, не подарил, не рассказал о нем. Но все же, я догадываюсь, что, когда война закончится, у меня не будет иного выхода, мне необходимо позволить себе хотеть что-то помимо пожарищ боя и приказов «вперед».       Сейчас это лишнее. Думать о той, другой жизни, когда мы на краю переломного момента, когда Рейх так отчаянно нуждается в опытных и сильных. Когда надо побеждать. Когда надо плевать на все. На этих иванов, на их женщин и их земли, когда надо хотеть уничтожить и покончить с ними. До конца.       У меня нет путеводной звезды, мне не нужны стимулы, я не выдумываю проблем. Я живу здесь, я живу сейчас, я выполняю свой долг. И мне нечего терять, потому что я ничего не имею. Возможно, я немного пуст.       Энн. Между нами установилась связь. Ты понимаешь меня с полуслова, не потому, что знаешь мой язык — потому что ты читаешь меня. Читаешь меня как жестокого вражеского скота, и это ведь правда. И это настораживает. Кровь стекает с твоих ладоней почти черными струями, ты прижимаешь их к скатерти. Ты виновата сама. Я пришел в твою страну, и я буду убивать, и я буду наказывать, и я буду побеждать. Или ты подчиняешься, или приказываешь. Или умру я, или умрешь ты. Или ваши, или наши. Все так просто, зачем это усложнять.       В воздухе парило чувство, что меня надули. Как на ярмарке, когда ты получаешь леденец вместо воздушного змея. Как будто тебя оставили в дураках.       В трубке закончилась курительная смесь, и, не сводя глаз с переводчицы, я решил пополнить запасы. Открыл ящик стола и увидел смесь, хотя гораздо интересней то, чего я там не увидел. Карту. Топографическую карту Тюрингии я там не увидел.