Любимый КириБаку

— Любишь меня? Киришима давится, и Бакуго смеется, похлопывая его по спине. Эйджиро весь краснеет, роняя палочки, откашливается и замирает. Одна рисинка прилипла к уголку его губ и Кацуки смотрит на своего парня с безумной нежностью, в мыслях бегущей строкой: «недотепа». — К чему такие вопросы? — хрипловато интересуется Киришима. Бакуго улыбается так, будто они телами поменялись, и не Эйджиро светит тридцатью двумя зубами так, будто парочка точно лишняя, а Кацуки. Он пожимает плечами, и Киришима снова заходится кашлем. — Мне просто интересно, — отвечает Бакуго, склоняя голову набок и тянется рукой к щеке Эйджиро. Не ожидавший такого поворота событий, Киришима задерживает дыхание. Что с Кацуки? Он заболел? — Ты ведь сам знаешь ответ, я тебя безумно люблю, — он произносит это, будто это его последние слова и искренне так считает. Что же сегодня за день, что Кацуки Бакуго улыбается во все зубы и буквально сияет? Неужто Эйджиро уволили? Подмешал ему крысиный яд? Чему ему тогда еще радоваться?! У Киришимы взгляд такой, будто вся вселенная закончит свое существование прямо сейчас. У него никогда не получалось рассмешить Бакуго, у него часто не получалось делать какие-то милые вещи, радовать Кацуки простыми мелочами. Ему мало удавалось понимать то, как думает Бакуго, как устроен его ум, что в его мыслях. И сейчас ему хотелось просто взмахнуть руками в отчаянии, расплакаться и убежать. Он сейчас сидит и улыбается, гладит его щеку большим пальцем, а он, слившись с своими волосами, продолжает ничего не понимать, смотрит на Кацуки, прикрыв глаза, его глаза словно пустые, с тем взглядом, губы чуть приоткрыты. — Насколько сильно ты меня любишь? — Бакуго перегибается через стол, и его глаза теперь на уровне глаз Эйджиро. — Бакуго… — Киришима хмурится. Он точно провинился, — На все сто. Я за тебя все отдам, причуду, да что угодно. — Да-а? — Эйджиро задерживает дыхание. Рука Кацуки уже на столе. Напряжение Киришимы растет в геометрической прогрессии. — Прости меня, пожалуйста, я не хотел, правда… — Эйджиро падает на спинку стула и закрывает горящее лицо руками. — Прости меня, если сможешь! — Сознался-таки! — смеется Бакуго. Они синхронно выкрикивают: — Я разлил твой шампунь из лимитированной серии с Оллмайтом! — Так ты мне изменил! Оба застывают, Киришима в тактичном шоке смотрит на Кацуки, который чисто по-японски охуевает. Бакуго застывает с открытым ртом, Эйджиро убирает руки чуть ниже и показывает только ошалелые глаза. — Я, блять, думал это Бум! — Кацуки сел назад. — Я тебе не изменял! — кричит Эйджиро, рывком поднимаясь со стула и упираясь в стол ладонями. — Хуйни не неси! — кричит в ответ Бакуго. Бум, который наблюдал за происходящим с кухонной тумбы, спрыгнул и прогулочным шагом прошествовал к миске, всем своим поведением показывая: «я тут самый охуенный, блять, рты закройте, и быстро меня гладить». Даже не подозревая, что эта ссора может стоить ему спокойной жизни в гармонии с двумя хозяевами. — Я ни разу, никогда об этом даже и не думал! — в отчаянии кричит Киришима. — Не думал? Я все знаю, Киришима. Я все знаю, — эти слова окатывают холодным душем. Эйджиро тяжело дышит, ему до глубины души обидно, что Кацуки о нем такого мнения. Он встает из-за стола, подходит к Бакуго, становится на колени, затем наклоняется вперед и кричит извинения. — Я бы простил, если бы это была не девушка, — от этих слов Киришиму будто током прошибает. Девушку? Бум подходит к Эйджиро и нюхает его руки. Все-таки эти людские замашки коту (читать: Богу в этой гребаной квартире) не понять. — Где ты нас видел? — Киришима поднимает голову. — Около нашего дома. Ты эту шваль подзаборную к нам домой еще таскал? Вот так ты проводишь время, когда я на работе, а у тебя выходной?! — с каждым словом Бакуго вскипает все сильнее. — Не называй так мою сестру! — кричит Эйджиро, поднимаясь с колен. — Моя сестра была в нашем районе, хотела заскочить! Тебя дома не было! И откуда ты это, черт возьми, узнал?! Бум готов был покусать ноги им обоим лишь бы свои пасти закрыли, но его наглой натуры хватило только для того, чтобы издать пронзительно громкое «мяу». — А ты думаешь, я дурак?! — Кацуки достает из ящика под столешницей журнал. — Лежал прямо на диване. Ты… почему мне не говорил, что у тебя есть сестра? Когда мы приезжали, ее не было дома. — У меня четыре сестры. Мари, Ренге, Харухи и Тока*. Мари, Ренге и Харухи учатся, Тока в детском саду, так что никого, кроме мамы, в полдень мы увидеть и не могли. Бум тоже охуевает. — Я никогда не думал об этом, я никогда не хотел и не буду хотеть тебе изменить, никогда, слышишь? — О-ох, твоя еда остыла, подогреть? — Бакуго потирает шею рукой, делая вид, что не замечает слова Киришимы. Эйджиро улыбается и кивает. Вот какое оно, проявление заботы Кацуки. Он извиняется поступками. Киришима чуть не пустил слезу от его мужественности. Бум, удовлетворенный концом их ссоры, двинул к дивану. Сегодня его не будут выгонять, сегодня хозяева вместо просмотра телевизора займут кровать.