The Fault Lies Not in the Stars/Не звезды виноваты

Наконец я выбралась наружу. Я тяжело дышу, жадно глотая воздух большими порциями и быстро насыщаюсь кислородом, отчего вскоре чувствую себя гораздо лучше. Вокруг меня находятся много людей. Все они странным образом покачиваются на воде в своих спасательных жилетах, и напоминают мне желтые смешные поплавки. Только все это совсем не смешно. Многих, прямо на моих глазах, уносит в открытое море какая-то неведомая сила. Андреа среди них? Я периодически выкрикиваю ее имя, игнорируя, то, как звучит мой охрипший голос. Я категорически отказываюсь верить, что ее больше нет в живых, и серьезно ожидаю, что она подплывет ко мне сейчас и отпустит какой-нибудь глупый комментарий, вроде: «Вы меня потеряли, Миранда?» Мне никто не отвечает, но моя навязчивая идея найти свою ассистентку не покидает меня, и продолжаю звать ее, и вглядываться в лица незнакомых людей. Время идет, а я по-прежнему нигде не вижу Андреа. Мне кажется, я уже готова сделать что угодно, чтобы увидеть эти выразительные глаза. Возможно, даже стерпеть ее нежный, почти дразнящий упрек, что я звучу немного… взволнованно из-за ее отсутствия. Андреа уже поступала так со мной однажды. Она оставляла меня. Я смотрела ей в след и знала, что должно произойти дальше, еще до того, как она бросила свой телефон в парижский фонтан. Холод тогда пробежал по моей спине. Это был страх потери, которого я раньше никогда не испытывала. Тем более к подчиненным… Но глупая девушка вернулась. Итак, прецедент был. Андреа всегда могла сделать невозможное. Где она? Удерживаясь на поверхности воды, я вращаюсь по кругу, и в который раз всматриваюсь в лица людей вокруг меня. Она изобретательна, напоминаю я себе. И умная. Она сильнее, чем кажется. Она… Вдруг в моей памяти всплывает образ перегородки, лежащей на ее месте, и наполняет меня горечью. Она мертва. Меня тошнит от бесконечного болтания в воде. Я перестаю барахтаться на несколько секунд, и тону, сначала в чувстве собственной вины, а потом на самом деле. Холод сковывывает мои ноги, а страх заставляет двигаться. Нет, нет, мне это не подходит. Я отказываюсь умирать от переохлаждения после того, как мне удалось выбраться из упавшего самолета. Я оцениваю свою ситуацию: у меня нет спасательного жилета. Некомпетентность окружает меня повсюду. Даже в лице этой авиакомпании. И… я не думала искать его в туалете. Я злюсь на себя. А вдруг он был там? На секунду мне становится интересно: Если да, то где? Довольно. Мне нужно выбрать направление куда плыть... Раздаются возгласы и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что происходит. Вдалеке от меня разломился и затонул хвост самолета. Короткая вспышка пламени вокруг него притягивает мой взгляд… и я вижу сушу! Точнее маленький остров на приличном расстоянии от меня. «Земля», — кричу я другим. Но они меня не слышат. Ветер или сильное течение уносят их все дальше и дальше. Я выбираю нужный курс и плыву. Я знаю, что справлюсь. Я в хорошей физической форме. Занятия пилатесом и йогой дважды в неделю наконец-то пригодились. Проходит около сорока минут и я добираюсь до берега. В этот момент моя нога ступает на самый великолепный участок земли. Несомненно это самый удивительный песок, который я когда-либо видела в своей жизни. Уставшая, замерзшая, и, внезапно умирающая от жажды, я осматриваю местность. Где все остальные? Я не могла быть единственной, кто был в состоянии доплыть до сюда. Я постоянно озираюсь по сторонам, несмотря на весь здравый смысл, во мне все еще живет надежда встретить здесь Андреа. Но нет. Никто не приветствует меня с широко открытыми и полными радости глазами. Я бреду вдоль берега, и все равно неосознанно продолжаю искать ее. Не знаю, как долго я так хожу, но уже достаточно, чтобы страх и глубокие страдания заполнили мою душу. Черт возьми, Стивен. Черт тебя подери.

***

Неожиданно вдали на береговой линии я вижу ... что-то. С такого расстояния это больше напоминает песочную насыпь. Но форма, изгиб и длина… это определённо очень похоже на тело. Это может быть… Я бегу, нет, я мчусь, потому что я должна знать точно. Это Андреа? Она. Лежит лицом вниз. Я падаю на колени и переворачиваю ее. Кажется, мое сердце останавливается, когда я смотрю на нее. Андреа. Она сделала невозможное снова. Она вернулась ко мне еще раз. Ее губы синие. Я проверяю ее рот, ее дыхательные пути — они чистые. Но она не дышит. Как долго она здесь находится? Она такая холодная. Очень-очень холодная. Но это она. И… у нее есть пульс. Слабый, но он есть. Песня «Stayin’ Alive» циклически повторяется в моей голове, точный темп, который нужно использовать для выполнения сердечно-легочной реанимации. Я методична: десять компрессий, 2 вдоха. Ее холодные, как лед, губы впервые встречаются с моими. Она чуть дергается. Или мне это только показалось? Может быть, это мой разум обманывает меня? Или хуже… Она была здесь, ожидала меня все это время, чтобы умереть сейчас, когда я рядом? «Андреа. Не смей, — приказываю я ей. Нет, ты не умрешь. Я не приму это!. Вроде только что было еще одно еле ощутимое подергивание где-то внутри? — Дыши, черт возьми!» На этот раз уже более сильное движение происходит в ее теле. Андреа переворачивается на бок и у нее изо рта начинает вырываться соленая вода. Я чудом успеваю отпрыгнуть в сторону. Я задыхаюсь: «Ан-Андреа?» Она вновь откидывается на спину, а я наблюдаю за ней с недоверием. «Посмотри на меня! Андреа. Не смей закрывать глаза. Не смей…» Она не слушает меня и теряет сознание.

***

Мы сидим в тишине, ожидая нашего спасения. Ну, мы, я имею в виду себя. Я сижу. Андреа лежит, растянувшись, в положении восстановления, надеюсь, какая-то ее часть наслаждения солнечными лучами, под которыми высыхает ее прекрасная юбка Donna Karan и блузка Amelia Donovanу. Это не плохое сочетание вещей, если подумать. «Ты прошла долгий путь, Андреа», — говорю я ей то, что думаю. Нельзя отрицать, что ее вкус в моде, превратился наконец из кощунственного в приемлемый. Она лежит тихо, но ее дыхание, к счастью, ровное. Наверное ей нравится то, что я сказала. «Не воспринимай это как знак, что я буду осыпать тебя похвалами в будущем, — предупреждаю я ее. — Это не в моем стиле». Я отряхиваю песок с колен и хмурюсь, замечая порванный карман. Я добавлю еще один ценник в 1200 долларов к иску. Мой адвокат выставит счет авиакомпании и за это. Не то чтобы я лично платила за эти штаны, но это принцип. Счет в моей голове растет с каждым часом, чем дольше я вынуждена ждать нашего спасения. Я напоминаю себе, что это обязательно произойдет, потому что во мне начинают закрадываться сомнения. Прошло уже как минимум три часа. Самолеты не исчезают просто так бесследно. Нас давно пора хватиться. Интересно, как там проходит фотосессия? Удалось ли Найджелу обуздать глупость Филиппа в его творческих порывах? Существует тонкая грань между гением и абсурдом. Мы часто говорим об этом с Найджелом. Мой верный художественный руководитель — мне ближе всех. Он знает меня лучше всех. Я невольно задаюсь вопросом: А знает ли вообще кто-нибудь меня на самом деле? Не в профессиональном плане. Кэролайн и Кэссиди, конечно, знают. Целых две двенадцатилетние девочки. Мои глаза скользят по Андреа. В каком-то смысле моя первая ассистентка тоже самый близкий мне человек. Если уж говорить про тех, кто осведомлен о моих слабостях, то это она. В другой жизни это называется дружбой. Или что-то наподобие, если исключить зарплату из этого уравнения. «Ну что, Андреа, как тебе это нравится? Вы с Найджелом занимаете первое место в моем списке друзей». Я безрадостно усмехаюсь. Но поскольку я не очень хорошо умею дружить, это, наверное, не самая большая честь. Мне кажется лицо Андреа слишком бледным, поэтому я с тревогой протягиваю к ней руку, и снова проверяю ее пульс. Я делаю это довольно часто, просто, чтобы удостовериться что он не пропал. Хорошо. Все хорошо. Она жива. Мои глаза сканируют линию горизонта, затем небо. Не сомневаюсь, что группа спасения состоит сплошь из некомпетентных людей. С таким успехом скоро сядет солнце, а я все еще буду находиться здесь и буду вести монолог с ассистенткой, которая без сознания. Это не самый разумный план. Я встаю на ноги. Хватит ждать! Если некомпетентность окружает меня на каждом шагу, мне придется самой с этим разбираться. Я начинаю усердно соображать. Во-первых, мне нужно найти подходящий участок земли, где можно обосноваться. Во-вторых, нужно посмотреть, не вынесло ли еще кого на берег. Но все это означает, что мне придется оставить Андреа на какое-то время одну. Я хмурюсь, косясь на ее тело. Она выглядит меньше, чем когда-либо мне казалось. Беспомощная и жалкая. «Надеюсь, ты останешься здесь и с тобой все будет в порядке. Оставайся живой и дышащей, — кратко наставляю я Андреа, словно проговариваю список утренних поручений в лифте. — И я все же ожидаю, что ты проснешься, и поможешь мне во всем, что будет необходимо. Поняла?» Ее веки еле заметно дергаются. Хорошо. Вроде она поняла. Я выбираю направление и начинаю уходить, заставляя себя не оглядываться назад. Я оправдываю себя лишь тем, что наблюдение за Андреа еще в течение нескольких часов не спасет нас и не обеспечит защиту этой ночью. Хотя, уходить сложно. Сложнее, чем я ожидала. Но я не оглядываюсь назад. Через некоторое время я замечаю следы. Тут проходил один человек. Размер обуви где-то сороковой. У него явно повреждена одна нога, так как следы волочатся. Испытываю чувство облегчения. Значит мы тут не одни. Помощь рядом. Отлично. Видишь, Андреа, я хочу ей сказать, если быть активной это дает результаты.

***

Его зовут Деррик. Это были его следы. Удивительно вежливый филиппинский бортпроводник. Думаю, я видела его в полете. Но не могу сказать точно. Я тогда отвлекалась. У мужчины болит нога. Его форма разодрана в клочья, но славный человек сумел разжечь огонь. «Я — Миранда», — это все, что я могу сказать, с благодарностью опускаясь перед пламенем. Грею руки. Пока я это делаю, он отвлеченно говорит, что помнит меня. «Мы ушли с курса, — Деррик тупо смотрит в огонь, его взгляд устремлен на мои руки. — Я слышал, как пилот разозлился из-за того, что его навигационное оборудование дает ложные показания. Где-то за час до падения. Нас будут искать в другой области». Я с огорчением понимаю, что план скорого воссоединения с моими ненаглядными близняшками Боббси придется отложить. Как и скоропостижную кончину Стивена. Я вздыхаю. Я должна принять это. Придется Стивену меня подождать. Опять думаю о близняшках, и о том, что злость на бывшего мужа — это лишь половина причины, по которой я все еще жива. В первую очередь ради них, моих девочек. «У Вас есть дети?» — спрашивает любезно Деррик, как будто прочитав что-то в моих глазах. «Близняшки», — киваю я. «А у меня есть маленькая девочка. Она прекрасна. Ей будет пять лет на следующей неделе, — он шарит в кармане, а затем его лицо поникает. — У меня было ее фото». Выражение его лица становится еще более опечаленным. «Это была единственная копия этой фотографии, — он проглатывает слюну. — Ну ничего, мне просто нужно будет больше ее фотографировать. Когда… когда мы вернемся. Это уже скоро». «Я принесу больше дров, — внезапно говорю я ему, раздраженно. — Здесь их почти не осталось. Мы не можем позволить огню погаснуть». Если самолет сильно отклонился от курса, то, никуда мы скоро не вернемся. Интересно, кому решил врать Деррик? Больше всего на свете я ненавижу, когда мне врут. Вот почему ложь Стивена была столь раздражающей. А его тайная свадьба громко говорила мне его словами: «Да пошла ты!». Я чувствовала, что надо мной насмехаются. Я тащусь вдоль линии пляжа с растительностью, иногда уклоняясь от приземистых невзрачных кустарников, раскиданных то здесь, то там, под ногами. Даже они борются тут за свое скудное существование. Я не вижу больше ни одного свидетельства присутствия других людей на острове. Ни кострищ, ни иных признаков жизнедеятельности. Даже животных нет. Странно. Я еще раз оглядываюсь вокруг, сгребаю охапку палок и иду назад. Когда я возвращаюсь, то обращаю внимание, что Деррик сильно побледнел, а его губы посинели. Я хмурюсь и разжигаю огонь, чтобы он согрелся. «Вы ранены? — спрашиваю я. — У Вас что-то с ногой?» Я не знаю, почему задаю этот вопрос. Это глупо. Очевидно, что да. Возможно, перелом. Я протягиваю руку, чтобы осмотреть его и понять можно ли ему чем-то помочь. «Не надо, мэм. Там месиво. Ничего не поделаешь. Перегородка упала мне на ногу», — его голос начинает дрожать. Перегородка. На Андреа тоже упала перегородка. Я судорожно глотаю, вспомнив о ней. «Вам холодно?» Он не отвечает, его глаза блестят от боли. Пока меня не было, он опустошил свои карманы. Теперь перед ним валяются: зажигалка, жвачка, мятый шарик из грязной бумаги и развернутый лист со списком пассажиров. Он привлекает мое внимание. Интересно сколько? Поднимаю мятый потрепанный листок, с потёкшими чернилами. Всматриваюсь в нечеткие буквы и цифры, ощущаю на себе взгляд Деррика. Верхняя часть страницы плывет, нижняя дает ответ — 189 пассажиров + 11 экипаж. Мой живот сжимается. А сколько выжило? Я видела где-то сорок или пятьдесят. Остальные что, встретили смерть, привязанными к своим местам? Все они? Как насчет маленького мальчика лет десяти, в кепке Red Sox и с очаровательными ямочками на щеках? Где он? Или пожилая женщина, выглядывающая из окна, и взволнованно рассказывающая о том, как она в последний раз летала на самолете маленькой девочкой. Мои губы плотно сжимаются. Столько жизней погублено. «Ваша авиакомпания некомпетентна, — говорю я Деррику и злость охватывает меня. — Как, черт возьми, это произошло?! Будут последствия!» Он смотрит на меня, глубокая скорбь отражается на его лице. «Извините, мэм», — выдыхает он. Ему тяжело говорить. Его губы синюшные. Мне становится неудобно перед ним. «Я… Миранда», — бормочу я, потому что сказать что-то вроде: «простите, мне очень жаль» — язык не поворачивается. Это не те слова, которые я привыкла произносить. Извинения — признак слабости в беспощадном мире, в котором я сражаюсь. Я предъявила претензии не тому, это понятно. Просто он сидит здесь в этой униформе, живой, а… другие нет. «Вы путешествовали с кем-то… — тихо говорит Деррик, его слабым, прерывистым голосом. — с молодой женщиной, — его лицо искажается от боли. — Соболезную Вашей потере». «An-drea», — поправляю его я, и мой голос ломается, когда я произношу ее имя. Она там совсем одна. Мне нужно вернуться к ней. Забрать ее сюда, согреть ее. Я не могу позволить ей сейчас умереть. Мои руки дрожат при этой мысли, и я сжимаю их в кулаки. Деррик с любопытством смотрит на меня. Я вижу вопрос в его глазах, но он не спрашивает. А я не отвечаю: «Она просто моя помощница». Потому что это ложь. Ее ценность для меня на сегодняшний день превышает ее должность. «Она жива, — говорю я. — Мне нужно к ней. Следует привести ее сюда». Если он и удивлен, то не подает виду. Он также ничего не комментирует. Интересно, может он думает, что я придумала ее? В любом случае, его молчание — облегчение. Это, конечно, грубо с моей стороны, но я не в состояние даже смотреть на Деррика в его униформе. Хотела бы я сжечь эту куртку, которую он сушит у костра. Это символ монстра, который погубил почти двести жизней. Но сейчас мой главный приоритет — Андреа. Мне нужно вернуться на пляж за ней. Так же я должна убедиться, что ничего не упустила во время своих поисков. Сейчас самое время, пока еще светло. Может быть, какой-нибудь багаж вымыло на берег. Или не багаж. Эта мысль возникла и исчезала из моего сознания. Что я могу обнаружить? И в каком состоянии это будет… или они… будут? Деррик склоняет голову, когда я ухожу. «Извините, — снова шепчет он, махая в направлении того места, где затонул самолет. — Я знаю, что этого недостаточно, но…» Слова звучат, как борьба за выживание. Он извиняется, в надежде, что это ему поможет выжить. Я вижу это в его глазах. Он хороший человек. Он опустошен. Но это не его бремя. Я очень надеюсь, что он снова увидит свою маленькую девочку и сделает с ней тысячи фотографий. Я понимаю, что сейчас должна его успокоить, посмотреть с сочувствием и сказать, что все будет хорошо. Но я знаю, что не будет. Я киваю: «Я скоро вернусь. Поддерживайте огонь».

***

Андреа все еще жива. Но теперь она намного холоднее, чем когда я ее оставила. Ей нужно согреться. У костра. Так что мне просто надо… я смотрю вдаль, вокруг изгиба пляжа, а потом за него, где я оставила Деррика и этот потрескивающий огонь. Никогда не говорите, что Миранда Пристли боится тяжелой работы. Вздохнув, я склоняюсь над Андреа, приподнимаю ее и запускаю руки сквозь ее подмышки и медленно начинаю тянуть назад. Фактически я перетаскиваю ее на себе. Через тридцать минут я выдыхаюсь и обильно потею. Моя спина болит. Но я знаю одно, наша цель — огонь. Огонь, который кажется сейчас еще дальше, чем в начале пути, но, честно говоря, мне плевать. Она жива. Ее нога что-то цепляет… опять… она делает это регулярно. Но на этот раз Андреа неуклюже скручивается, заставляя меня ворчать на нее. Иисус. Я надорву спину, если это займет еще… «Я с-с-с…» Слава Богу. Она пришла в сознание. Блаженное облегчение настигает меня. Я перестаю ее тянуть и с трудом разгибаюсь. «Я с-с-с…» — она дрожит так сильно, что содрогается все ее тело. «Андреа?» — произношу я более резко, чем собиралась. «М-М-Мир.?» — она неуверенно поднимается, но тут же падает, утыкаясь лицом в землю. Понятно, с координацией у нее пока не очень. «Мне нужно, чтобы ты встала», — в качестве приказа говорю я и помогаю ей подняться. Я удерживаю ее некоторое время двумя руками, внимательно всматриваюсь в ее лицо, пока не отвожу взгляд в сторону. Я боюсь того, что она может сказать или спросить. Будут ли ее первые слова: «Как Вы могли посадить меня на этот самолет-смерти?» или, что еще хуже: «Почему мы вообще были на этом рейсе?» Я жду, скрипя зубами. «К-куда?» Ну, это гораздо более безопасный вопрос. «Сюда. Тебе нужно двигаться. Сейчас», — произношу я в свойственной мне манере, со сталью в голосе, надеясь, что она будет подчиняться мне на уровне интуиции. Я долго практиковалась, закладывая это в нее. Это работает. Мы движемся медленно, Андреа не слишком активно передвигает свои босые ноги в чулках. Я держу темп, и направляю ее вперед, пока моя рука крепко сжимает ее предплечье. Ее шея находится под странным углом, как будто она не может ее выпрямить, но если это худшая из ее травм, она легко отделалась. Мы почти дошли. Она поворачивает голову, пытаясь взглянуть на меня, но морщится. Определенно какая-то травма шеи. Вероятно, из-за упавшей перегородки. При мысли об этом я чуть не спотыкаюсь. Получается, что Андреа все еще была на своем месте, когда я вспомнила о ней в тонущем самолете? На полу, может быть? Она была там под разрушенной конструкцией. И я могла бы добраться до нее и спасти. Почему я этого не сделала? Об этом она думает? Хочет знать, почему я не помогла ей? Ну, понимаешь, Андреа, я поддалась влиянию напуганной толпы и поэтому сбежала, бросив тебя там умирать. Я тихо фыркаю, и продолжаю вести самоуничижительный внутренний монолог. Она бы вернулась за мной. Я знаю это. Она бы не бросила меня — это факт, такой же неоспоримый, как жизнь, смерть и налоги. Андреа бы кинулась за мной в этот проход, и если бы потребовалось, прошлась по головам в панике сбегающих пассажиров, при этом громко выкрикивая мое имя, а, когда нашла меня, то немедленно оттащила в безопасное место. А что я сделала? Просто оставила ее. Почему? Потому что некоторые напуганные идиоты заразили меня своим идиотизмом. Они убедили меня в двух предложениях, что было слишком поздно. Я никогда не презирала себя так сильно. Чувство вины было на вкус хуже уксуса. Безусловно, я заслуживаю ее осуждения. Я не могу смотреть ей в глаза. Мы почти дошли. Вот и огонь. Деррик все еще рядом, но он позволил костру угаснуть. Черт побери этого мужика! Он ничего не понимает в выживании? Разве этому не обучают людей из авиалиний? Или все, что они умеют это только махать руками, показывая аварийные выходы перед полетом? «Деррик? Просыпайся! Ты позволил огню почти погаснуть… Он мертв». У меня перехватывает дыхание, когда думаю о его маленькой дочери, которой на следующей неделе пять. Внезапно ощущаю острое желание увидеть своих девочек. Я нуждаюсь в них сейчас так сильно, я должна зарыться лицом в их волосы и сказать им, что мама здесь, что я жива. Я не закончу свои дни в этой дыре, как Деррик. Это же касается и Андреа. Я не в силах изменить того, что… что случилось. Но теперь я ее не брошу. Я смотрю на нее и мой взгляд задерживается на ее губах. Я замечаю на них отвратительный оттенок синевы. Этот тревожный знак мне уже знаком. «Он дрожал так же сильно, как и ты, — категорически говорю я. — Его губы были такими же синими, как и твои…» «Г-г-де в… Где все остальные?» Как я могу ответить на этот вопрос и лишить ее всякой надежды? Я ничего не говорю. Я не причиню ей больше вреда. Во всяком случае, больше, чем я уже причинила. Я занимаюсь разжиганием огня, когда Андреа начинает заикаться в следующем предложении. «C-скажите моей маме, что я не утонула. Не п-п-позволяйте ей узнать эту часть. Просто скажите ей, что мне было очень холодно. Х-хорошо?» Мне очень хочется ответить ей: «Я этого не допущу», или «Все будет хорошо». Но я ненавижу ложь во всех ее проявлениях. Когда лгут мне и лгать самой. Я не могу ей обещать, что все сложится благополучно. Но то, что она просит сейчас, я сделать могу. Я встречаю ее взгляд и говорю: «Хорошо».