The Fault Lies Not in the Stars/Не звезды виноваты

ДЕНЬ 3 Я просыпаюсь голодная, с чувством сильной жажды и изнеможения. Еще я почему-то ощущаю странное тепло в правой ладони. Мгновение спустя понимаю, что держу за руку Андреа. Что если это она схватила меня за руку ночью? При этой мысли поворачиваю к ней голову. «Андреа?» Не реагирует. Ну что ж. Освобождаю свою руку, понимая, что мне сейчас просто необходимо найти хоть какую-то еду. В миг забываю об еде, когда определённый запах ударяет в нос. Мои глаза опускаются на ее колени. «Знаешь, Андреа, я тебе в прачки не нанималась», — говорю я ей, вздернув бровь, а потом вздыхаю, потому что именно этим я занимаюсь уже три дня. На этот раз желтое пятно намного темнее, что является верным признаком обезвоживания. «Мне очень жаль, Андреа», — вот что я сказала бы, если была тактичным человеком. Но я не такая. «Черт. Это совсем не хорошо», — бормочу я, принимаясь стягивать с нее юбку. Я полощу одежду Андреа в море и напоминаю себе, что я тот человек, кто оставил ее умирать в самолете. Также я та, кто позволил Деррику умереть с чувством вины и без человеческого сочувствия. Что стоит сказать пару добрых слов? Ничего. Но я не сказала их. Бесчеловечность — это то, чем я постоянно занимаюсь. Может быть, Стивен был прав. Я ледяная до глубины души. Гребаный Стивен! Если бы не он, меня бы здесь не было. И Андреа не была бы в этом состоянии. «Или тебе следовало просто проигнорировать свадьбу бывшего мужа, и Андреа была бы в порядке?» — шепчет в моей голове маленький злобный дьяволенок. Я хмурюсь, развешивая юбку Андреа на привычных для нее палках. Сегодня дует хороший ветер. Судя по барашкам волн вдалеке он довольно сильный. Одежда высохнет в кратчайшие сроки. И это хорошо. Я не хочу тащить полураздетую Андреа на себе, где бы то ни было. «Стандарты, Андреа, — говорю я насмешливым тоном. — Никаких переездов, пока ты не одета для этого». По правде говоря, я слегка лукавлю, потому что ее уязвимое положение меня очень тревожит. Если бы наши позиции поменялись местами, я бы возненавидела себя и сильно злилась на нее за то, что она видит меня такой, и более того, что ей пришлось бы присматривать за мной подобным образом. Но в данном случае, это не вопрос для обсуждений. Это должно быть сделано, поэтому мне приходится это делать. Вот и все. На этой ноте, будучи практичным человеком, я добавляю: «Ты нужна мне сильной сегодня. Нам предстоит активный день. Да, Андреа?» Она продолжает спать. «Хорошо, Андреа, пора прогуляться, — объявляю я, переодев ее и проверив, насколько она готова. — Конечно, было бы просто потрясающе, если бы ты присоединилась ко мне». Я жду, гадая, дошло ли до нее, что сейчас самое время проснуться. К сожалению, нет. «Ладно». Моя спина все еще жестоко болит со вчерашнего дня, не говоря уже о подошвах, которые сильно зудят от порезов, после бега по подлеску и камням босиком. Иногда я подумываю позаимствовать ботинки Деррика, но понимаю, что моя нога 37 размера просто выскользнет из его 41, и они будут на мне смотреться, как клоунские туфли. «Хотела бы я, чтобы у тебя были ручки, как у сумки, — говорю я Андреа, подхватывая руками ее подмышки. — Возможно, мы должны натолкнуть дизайнеров на эту мысль. Новая модная линия. Коллекция с ручками». Я тяну на себе Андреа по незнакомой местности, медленно пятясь задом, а боль в спине становиться все сильнее. Все мои окаменевшие мышцы напрягаются и протестуют, как капризные подростки. Я морщусь, рычу и напоминаю себе, что это только боль. Я переживала и худшие времена. Мы движемся по неровной тропе, которую я вчера обнаружила, постепенно продвигаясь все выше и выше над уровнем моря. Ходьба в обратном направлении — это лучший способ из известных мне для переноса, с места на место, бездыханного тела. Я неплохо с этим справляюсь, несмотря на то, что иногда мы останавливаемся, чтобы я могла отдышаться. И все было неплохо, до тех пор, пока я не наступила в груду листьев и не оступилась. Моя левая нога внезапно погружается в небольшую яму, от чего я теряю равновесие и неуклюже падаю на спину. В это время Андреа выскальзывает из моих рук и по инерции летит в обратную сторону. Боль в ноге такая, будто в нее вонзили нож с размаху. Но эта боль — ничто, по сравнению с тем ужасом, охватывающим меня, когда я вижу, как тело Андреа подпрыгивает, скручивается и падает вперед. Ее голова и шея откидываются назад, как у манекена, когда она глухо падает на землю, приземляясь животом прямо на груду острых камней. Я издаю ужасный возглас, смешанный с криком, и начинаю поспешно ползти к ней. Каждое движение отдается болью в моей ноге. Когда я достигаю Андреа и переворачиваю ее, то все, что я могу видеть вначале — это красный цвет. Кровь стремительно расползается по ее юбке и блузке. Дрожащими руками я расстегиваю пуговицы на блузке Андреа и вижу над ее пупком глубокую рваную рану. Я смотрю на нее, и с моих губ слетает тихое: «Ебать». Таким образом, Андреа пережила удар перегородкой по голове в самолете, саму авиакатастрофу, не утонула, преодолев приличную дистанцию в океане, а теперь я почти убила ее, уронив на камни? «Ты чуть не угробила ее снова, — шепчет мой дьявольский бесенок мне на ухо. — Не забывай, как ты решила не возвращаться за ней в первый раз». Как будто я могу забыть про это! На моих руках ее кровь и я не представляю, что мне с этим делать. Управлять журналом, собирать частички пазла, размышляя над деталями, это совсем не похоже на это. И неважно, в чем я себя убеждала раньше, это не так. Это не… это по-другому. Я, Миранда Пристли, и я впервые в жизни понятия не имею, что мне делать. Сильно зажимаю рукой рану Андреа. Кровь струится между моими пальцами. Её так много. Я осматриваю свою собственную одежду. Я могла бы использовать свои штаны как своего рода повязку, но они недостаточно плотные. Кровь просочится через тонкую ткань уже через несколько минут. Приглушенные рыдания вырываются из горла, что сигнализирует о моей нарастающей панике, но тут же злость охватывает меня. Нельзя терять ни минуты! Андреа нуждается во мне. Думай! Деррик. Если я использую всю его одежду: рубашку, брюки, черт, даже носки. Все сложу и плотно сверну, возможно, этого будет достаточно? Я смотрю на Андреа, в то время как мои пальцы дрожат на ее ране. «Сейчас не время умирать, — предупреждаю я ее. — Я должна принести тебе что-то напоминающее бинты, а ты не должна истечь кровью, пока меня не будет. Ты меня слышишь? Это предельно понятно? Сейчас я одолжу тебе свои штаны, но мне они потребуются обратно, когда я принесу что-то более существенное». Я встаю, и пошатываясь, стягиваю свои брюки M&S из весенне-летней коллекции. Когда они падают на землю, я задыхаюсь при виде своей левой ноги. Лодыжка сильно опухла и имеет неприятный фиолетовый цвет. Ну отлично. Добавьте это в мой список раздражений на сегодня. Хотя это меньшее, что я заслуживаю за то, что чуть не убила Андреа. Я осторожно оттаскиваю ее в сторону и укладываю на склон. Аккуратно снимаю ее юбку, обильно пропитанную кровью, и завязываю штанины брюк в два оборота вокруг ее живота. Как я и предполагала, кровь просачивается сквозь них быстро. Но этим я все равно выигрываю для нас немного времени. Я бегу, так, как не бегала уже много лет. Я практически слетаю вниз по склону в обратном направлении к пляжу, упорно игнорируя при этом мучительную боль в ноге. Вывих это или просто растяжение - в данный момент мне все равно. Я уклоняюсь от ветки дерева, пробиваюсь сквозь колючий кустарник, проскальзываю мимо двух камней и вылетаю на песок, по которому бегу так быстро, что чувствую, как пот струится по моему телу ручьями. Я отчаянно стучу босыми ногами по песку, и уже скоро приближаюсь к бухте, где я оставила Деррика. Я очень надеюсь, что он не был смыт в океан, но с такой ветреной погодой, как сегодня, особенно в этом неспокойном заливе, все возможно. Даже если я обнаружу его и раздену, этого может быть недостаточно, предупреждаю я себя. Деррик был легко одет. Типичная форма авиакомпании. Пиджак, который я использовала, как подушку для Андреа, мог бы сослужить лучшую службу, потому что его ткань плотная. Но его неудобно завязывать. Брюки идеальны. К тому же нам может понадобиться эта куртка позже для тепла, если погода изменится. Предусмотрительность очень важна во всем. Я задыхаюсь и часто дышу. Во рту сухо, как в пустыне. Горло дерет и хочется кашлять. И ко всему прочему, от голода и психического напряжения у меня кружится голова. На последнем издыхании я добираюсь до поворота в бухту и у меня внезапно перехватывает дыхание. Деррик здесь. Но он больше не одинок. Передо мной целое море желтых, качающихся на волнах, поплавков. Их здесь десятки. Кого вынесло на пляж, кто болтается в воде у берега. Они были здесь весь день или их недавно прибило? Какое это имеет значение? Мертвые тела разлагаются. Некоторые уже начали разбухать. Их глаза стеклянные, губы синие, кожа багровая и шелушится. Тела все еще держаться на плаву в своих спасательных жилетах, как пример какого-то мерзкого издевательства и надругательства над людьми. О Боже. Я падаю на колени и меня начинает выворачивать. В желудке пусто, поэтому рвота сухая, но я чувствую сильные позывы снова и снова. Вспышка красного цвета бросается мне в глаза. О нет. Нет-нет-нет! Я всматриваюсь и понимаю, что это шапочка Red Sox на голове маленького мальчика. Того самого, которого я видела в самолете. Он лежит на берегу в странной позе рядом с взрослым мужчиной в джинсах. Я неподвижно таращусь на джинсы, не в силах больше смотреть на мёртвого ребенка. Соберись, Миранда, говорю я себе. Эти джинсы толстые, тяжелые, идеально подходящие для моей цели, они намного превосходят материал тонких брюк Деррика. Сглатывая желчь, которая все еще подступает к горлу, я заставляю себя двигаться вперед на дрожащих ногах. Мертвых не спасти. Со скоростью механика, который проводит смену колес на Формуле 1, я сбрасываю с мертвеца его огромные мокрые кроссовки, а затем ловким движением расстегиваю ремень и стягиваю его штаны. Я останавливаюсь на мгновение и смотрю на пояс. Мои глаза находят Деррика. У него тоже есть прочный ремень. План формируется молниеносно. Что ж. Отлично. Я оставляю джинсы и ремень мужчины, спешу к Деррику, и также стягиваю с него штаны с поясом, а затем возвращаюсь за первой партией грязной одежды. «Мертвых не спасти», — твержу я без конца, как мантру. Нельзя позволить, чтобы Андреа потеряла слишком много крови. Где я про это читала? Четыре литра и человек мертв? Сколько она уже потеряла? Один? Два? Нет времени. Быстрее. Быстрее! Перебросив одежду через плечо, я собираюсь бежать обратно, но кепка красного цвета снова попадется мне на глаза. Мое сердце обливается кровью, когда я останавливаюсь, чтобы рассмотреть мальчика с ямочками на щеках. Он был так полон жизни. Теперь посмотрите на него. Я делаю один шаг в его сторону, затем еще три и, наконец, наклоняюсь над ним, чтобы снять его кепку. Я надеюсь, он меня поймет. Она нам может пригодиться. Как чашка, например, или… Его ресницы дергаются. Я открываю рот. Он жив? Как? Я сбрасываю с плеча свою ношу. Падаю на колени перед ним. Проверяю пульс. Замираю. Чувствую. Есть. Нитевидный, едва ощутимый. Хотя мальчик весь серый и холоднее льда. Я опускаю щеку к его губам. Он не дышит. Мертвых не спасти. Только живых. Что же мне делать? Я могла бы попытаться спасти его, но у меня есть Андреа. Она определенно жива. А этот мальчик находится на пороге смерти. «Шестьдесят секунд, — говорю я ему, срывая с него спасательный жилет и, проверяя его дыхательные пути. — Я дам тебе одну минуту на чудо. Ты можешь это сделать». Я начинаю делать сердечно-легочную реанимацию, прижимаю свои губы к его, я надавливаю аккуратно руками на его маленькую грудную клетку, я делаю это, шепча про себя: «Давай-давай». Чуда не происходит. Я останавливаюсь и задерживаю дыхание. Ну, что я жду? Я дала ему минуту. Я могла бы дать ему еще одну минуту. Или пять? Пять минут могут быть решающим в выборе между жизнью и смертью, не так ли? Что делать? Я в агонии. Понимаю, что я нужна Андреа. У нее не так много времени осталось. Она теряет кровь каждую минуту. Мои слезы падают на маленькое лицо мальчика, но я уже знаю, каким будет мое решение. Андреа. Это всегда будет Андреа. Из кармашка его рубашки торчит бирка с именем, на ней большими буквами написано «ТОБИ». Я, не задумываясь, убираю ее обратно, как любая мать. «Прости меня, Тоби». Я возвращаюсь к Андреа, пытаясь бежать. К Андреа, которая, определенно, жива. Или, по крайней мере, была, когда я оставила ее. «Что если она умерла? — опять просыпается этот раздражающий голос в моей голове. — Что, если ты бросила их обоих умирать?» Теперь я плачу открыто, соленая вода стекает по моим щекам, я едва могу видеть сквозь пелену слез. Моя лодыжка стреляет раскаленной болью вверх и вниз по моему телу. Мне плевать. Я ненавижу себя так сильно, как никого другого. Андреа нуждается во мне. Тоби тоже нуждался в тебе. Ты позволила ему умереть. Ты играла в Бога. Ты всегда думала, что ты он, не так ли? В Подиуме. Вот, что в действительности это значит - быть Богом. Смирись с этим. Я ненавижу этот голос в моей голове. Я ненавижу себя. Соберись, Пристли. Андреа, только будь живой. Ты должна быть живой, черт побери. Не делай мой ужасный выбор напрасным. Соберись, Соберись, Соберись. Вот и она. Наконец, я перед ней. Все ее тело в крови. Из-за того, что ее тело находилось на склоне, кровь из раны на животе стекала по ее ногам. Я вижу это и понимаю, что мне никогда не стереть из памяти эту ужасающую картину. Я отчаянно вытираю слезы и заставляю свой разум проясниться. «Андреа», — шиплю я, опускаясь на колени рядом с ней. Ответа нет. Ее лицо теперь такое бледное, как белый мрамор. Дрожащими пальцами я прощупываю ее пульс, и… так… так… о, слава Богу. «Хорошая девочка, — повторяю я ей снова и снова, — хорошая девочка». Я развязываю на ней свои штаны и отбрасываю их в сторону. Затем я осторожно обматываю штанины джинс вокруг ее талии, чувствуя облегчение от того факта, что хозяин был высоким. Это позволяет мне связать их как можно лучше. Я сильно перетягиваю ими Андреа, так, чтобы они как можно крепче сдавливали рану. Затем я снимаю и отжимаю ее юбку от крови, а после снова надеваю обратно. «Я прошу прощения за то, что возвращаю ее на тебя, — тихо говорю я ей, с трудом натягивая юбку поверх пояса из джинс. — Я объясню тебе чуть позже, зачем это необходимо. Я придумала для нас кое-что безумное». Теперь юбка плотно прилегает к ее талии, джинсы хорошо обтянуты вокруг ее живота, молния застегнута и зафиксирована кнопкой. Я довольна проделанной работой. Давление на ее живот сейчас такое сильное, что может сравниться с любой компрессионной повязкой. Осталась только одна проблема — способ передвижения. К счастью, я уже нашла решение. «Теперь, Андреа, вот безумие, о котором я говорила». Я беру ремень Деррика, пропускаю его через несколько петель на поясе ее юбки с левой стороны и молюсь, чтобы двойная строчка Донны Каран была такой же превосходной, как хочется думать. Затем застегиваю ремень. Все. Первая ручка готова. Повторяю ту же процедуру с вторым поясом и поясными петлями на другой стороне ее юбки. Отлично, вторая ручка. «Так. Разве я не говорила, что ты должна быть с ручками? — я почти улыбаюсь ей. — Ты сейчас достаточно хороша, чтобы совершать покупки». Наклоняясь вперед, я завожу руки в лямки из ремней и проверяю. Все прочно, тело Андреа поднимается с земли. Слава Богу. Теперь у нас действительно появилась надежда куда-нибудь добраться.

***

Мы находимся в нашем новом кемпинге. Благодаря зажигалке Деррика, я смогла развести огонь и согреть Андреа. Теперь ей тепло, она в целости и сохранности. Однако, она так и не проснулась. Но она и не мертва. А он? Я кусаю губу. Сколько времени прошло? Может быть, все еще возможно? Как долго кто-нибудь может остаться в живых, если он находится в состоянии Тоби? Я должна знать наверняка. Я должна вернуться. Это правильно, говорю я себе. Кроме того, мне нужно постирать промокшую от крови одежду Андреа, не говоря уже о моих испорченных штанах. Я не задаюсь долго вопросами, а уже бегу по тропинке на пляж. Поворачиваю за угол к бухте, и понимаю, что к такому нельзя быть морально подготовленной, даже если ты через это уже прошла. На самом деле на этот раз, еще хуже, потому что теперь трупов на берегу, больше. Я вижу пожилую женщину, которая рассказывала о своем первом полете... Отчаяние поднимается, когда я вновь вижу эти лица. На их месте легко могла быть я. Или Андреа. Я бегу к мальчику, падаю на колени. Мои пальцы исследуют его горло, ища пульс. Нет. Я прижимаю пальцы к его запястью. «Тоби!» — кричу я на него. Только громкий звук стремительных волн раздается в ушах. Экспериментально, я произвожу несколько толчков на сердце мальчика, потом несколько вдохов в его крошечные синие губы. Но в этот раз в его безмолвие есть нечто более утвердительное, чем раньше. «Извини», — говорю я ему, используя слово, которое я больше всего ненавижу. «Мне очень жаль», — сжимаю я его в объятиях, сама не зная для чего. Ему это уже не поможет, но я продолжаю раскачивать его из стороны в сторону. Вспоминается старая еврейская колыбельная, которую я пела когда-то своим девочкам, когда они были маленькими. Однажды мне ее пел и мой отец… очень, очень давно. Я тихо напеваю колыбельную Тоби несколько мгновений, но восходящий ветер срывает ее с моих губ, унося прочь. Кажется, мне говорят, что я здесь не нужна. Я принимаю это. Это я позволила Тоби умереть. Я сделала такой выбор. Оттаскиваю маленькое тело вглубь бухты, осторожно устраиваю его рядом с Дерриком и опускаюсь на колени перед ними. «Тоби, я бы хотела, чтобы ты встретился с Дерриком. Теперь он будет присматривать за тобой, пока твои родители однажды не придут и не найдут тебя. Деррик хороший человек. С ним ты будешь в безопасности. Мои глаза подняты к небесам. Черт. Я даже не верю в загробную жизнь. Я сижу неподвижно некоторое время, потом закрываю лицо руками и начинаю рыдать. Я ощущаю бесконечность, всепоглощающую глубину бытия. Мои плечи содрогаются. Моя вина огромна, а горе безгранично. Я сожалею обо всем: о всех потерянных душах и о моем участие в этом проклятом полете. Последнее — моя собственная вина. Не Стивена. А ведь, я так была великолепна в своем отрицании. Я говорю всегда, что ненавижу ложь. Но я не против лгать себе, когда нахожу это подходящим. Как там у Шекспира? «Не звёзды, милый Брут, лишь сами мы тому виной». Это была моя вина. Это был мой выбор. И тяжкая ноша теперь — моя. Бесконечный поток моих слез становится более слабым. Теперь это слезы не вины, это слезы сожаления. Мне жалко моих девочек, которые могут осиротеть из-за моего эгоизма, который не позволил уступить Стивену победы. Мне жаль семью Андреа, у которой я отняла красивую, молодую женщину. Я скорблю по Тоби, у которого была целая жизнь впереди. Почему он умер? Почему мне позволили решать жить ему или умереть? Скептицизм замедляет мои слезы, и я злюсь на несправедливость всего этого. Почему бы просто не взять меня? Мне сейчас пятьдесят два… зачем мне жить? Ради чего? Должен же быть смысл? Мой излишне религиозный еврейский отец непременно нашел бы какой-нибудь богословский отрывок и заявил бы, что это является частью Божьего плана. Но после, этот лицемерный ублюдок, так же выгнал бы меня на улицу, как и в семнадцать лет, когда он поймал меня целующейся с моей первой (и единственной) девушкой. Так что его глубокие слова вряд ли заслуживают дальнейших рассуждений. Я вытираю глаза. Сидеть здесь, перебирать мои ошибки и бередить болезненные раны, бессмысленно. Андреа нуждается во мне. Вот что сейчас важно. Я встаю, смотрю на страшную картину передо мной и тащусь обратно на пляж. Мертвые не могут быть спасены. Андреа может.