The Fault Lies Not in the Stars/Не звезды виноваты

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Я не могу двигаться. Я не могу легко глотать. Мои губы потрескались, а в глазах такое ощущение сухости, что больно моргать. Стреляющие боли пронзают мою поясницу, но это не так страшно, по сравнению с болью в моей лодыжке, которая сейчас размером с дом. Большой дом. Один из тех приятных домов на берегу океана в Хэмптонс. У меня тоже есть прекрасный дом в Хэмптонс. Два этажа, отличный фасад, современные удобства. Там есть гидромассажная ванна, с различными режимами и с десятью струями из форсунок. Я бы отдала все, что у меня есть, чтобы оказаться в ней прямо сейчас. Я бы променяла даже Подиум на это. Да, я действительно сделала бы это. Но я настаиваю на исключении, ведь оно присутствует в любой фаустовской сделке, которую я хотела бы заключить с дьяволом. Андреа тоже должна перенестись туда со мной. Ей действительно уже давно необходимо принять ванну. Как и мне. Но в наших реалиях, полагаю, для меня и полоскание в океане подойдет, но, увы, я не могу дойти до пляжа из-за моих травм, которые на сегодняшний день сделали меня слабее, чем бесхребетный позвоночник Ирва. Мое состояние очень близко к… «сломана навсегда». Я всматриваюсь в ясное небо. Мечтаю о дожде. Наверное, я слишком много прошу? Мне кажется, я готова в данную минуту на все ради воды. Хотя если мне сейчас так плохо, то, что говорить про Андреа? Ей должно быть еще хуже, потому что она не пила воду в самолете. Оборачиваюсь и смотрю на нее, стараясь сфокусировать взгляд. Она лежит у костра, там, где я оставила ее прошлой ночью, в том же положении. Я хмурю лицо. С медицинской точки зрения это хорошо или плохо? Может быть, я должна снова попытаться поговорить с ней? Слышала, что это помогает в подобных случаях. Мы не разговаривали с ней с тех пор, как… с тех пор, как я обнаружила других пассажиров. Иначе мне пришлось бы, чтобы не расстраивать ее, лгать, несмотря на то, что она находится без сознания. Я не могу глядя в это доверчивое лицо говорить, что все будет хорошо. Что может быть хорошо? Если ради ее спасения я фактически оборвала жизнь ребенка. Я чувствую себя так, как будто я положила руку на рот маленького мальчика, и он задохнулся. Она никогда не должна узнать про это. Вина убьет ее, как убивает меня. Я резко вздыхаю. Мой мочевой пузырь, который я игнорирую уже в течение двух часов, снова подталкивает меня встать. Честно говоря, это смешно, как мое тело пытается избавиться от жидкости, когда я так отчаянно нуждаюсь в ней. Кроме того, я не уверена, что могу двигаться. Прошло десять минут. Потом еще пять. Ладно-ладно. Поднявшись с колен, я встаю на измученные ноги и медленно перебираюсь на небольшую поляну за кустами, которая, как я решила, будет нашей новой уборной. Чрезвычайно роскошной. Все лучшее только для нас. Земляные полы, исключительные виды. Включена бесплатная опция принятия водных процедур. Мой рот издает тихий жалкий звук при напоминании о воде. Я позволила природе взять свое и даже не удивилась, обнаружив очевидное доказательство того, что мое обезвоживание стало таким же сильным, как и у Андреа. Единственное, чему я действительно удивляюсь, так это моему отсутствию страха от подобного заключения. Но какой в этом смысл? Я скоро умру. Все это: унижение, боль, отчаяние и отвратительная вина — ни к чему не приведут. Все, что я делаю — это продлеваю неизбежное. Существует мало шансов, что нас смогут найти, если этого не произошло до сих пор. Андреа уже должна быть под наблюдением врачей, и в безопасности болтать со своей матерью и братом. А мне давно следовало вернуться к моим детям и продолжать управлять своей империей, терроризировать цокалок и напоминать моему арт-директору, что отсутствие у него социальной жизни является признаком его профессионального успеха. Именно так я останавливала Найджела от ухода из Подиума в последние три раза. Вместо этого я здесь. Мы здесь. Явно из-за чьей-то некомпетентности. Хотя, частично это по моей вине. Черт. Я еле стою на ногах, продолжая возиться со своими брюками, когда мою лодыжку сводит судорога, и, пошатнувшись, я едва не лечу лицом вниз. Прекрасно. Теперь я «милое олицетворение» пьяных звездных детишек. Полагаю, мне повезло, что я смогла справиться с этим вчера, когда Андреа… когда она нуждалась во мне. Как я буду справляться с ситуацией сегодня, если случится кризис? Буду ли я лгать ей, издавая тихие поскуливающие звуки, пока Андреа умирает передо мной? В моей груди что-то сжимается от этой страшной мысли. Прикусив губу, мой взгляд возвращается обратно к Андреа. Она лежит на земле безвольно, как марионетка с обрезанными нитями. Она стала бледнее? Или это серый цвет лица? Ее глаза кажутся впавшими. Я переворачиваю Андреа на бок, и, расстегнув молнию сбоку, стягиваю с нее юбку, а после убираю джинсовую повязку. Я задыхаюсь. Зловонный запах ударяет мне в нос. Повязка обильно пропитана кровью. Я очищаю засохшую кровь с ее живота по кругу от раны. О, черт. Рана выглядит совсем нехорошо. На вид она мерзкая и отвратительная. Я бы не пожелала этой ужасной травмы даже Ирву, хотя я желала довольно много зла этому человеку в свое время. И дело здесь даже не в крови, нет. Рана грязная, начавшая гнить. Это очевидно. Как я могла забыть об элементарной гигиене? Я понимаю, что мой ум был немного затуманен, но это основной уход за открытой раной. Я сильно отвлеклась. У меня кружится голова. Я отодвигаюсь назад, с ужасом уставившись на эту жуткую рану. Она, безусловно, гораздо хуже, чем была ранее. Как самодовольно я чувствовала себя, с непревзойдённой легкостью объясняя Андреа, что вести журнал и выживать на острове это одно и то же. Очевидно, я понятия не имела, про что я говорила. А все почему? Потому что я обычный, самонадеянный и высокомерный, руководитель модного журнала, чье эго снова стало превыше всего. Карма. Я не склона в нее верить, но сейчас это действительно уместно. Что еще может пойти не так? Что еще может доказать насколько я ничтожна, когда не сижу в своем кресле главного редактора. Что еще сможет насмешливо напоминать мне о том, как мало я могу сделать вне стен Подиума? Через несколько мгновений уже другой характерный запах достигает моего носа, и я морщусь. Я смотрю Андреа ниже пояса и все понимаю. Конечно. Поднимаю глаза к небу. Очаровательно. Просто прекрасно! После этого еще несколько других крепких слов слетают с моего языка.

***

«Андреа, я сожалею о своей вспышке гнева ранее», — тихо говорю я ей. Теперь я достаточно успокоилась, чтобы заняться ее вопросом, хотя сосредоточиться на чем-либо мне становится все труднее. Мое головокружение усилилось, поэтому я передвигаюсь по лагерю медленно и мучительно, часто останавливаюсь, чтобы передохнуть. «Я не хотела портить тебе настроение. Я даже не знала, что все еще помню половину из этих слов, — я пытаюсь улыбнуться, но не могу этого сделать из-за потрескавшихся губ. — Хочешь я раскрою тебе один секрет? В восьмидесятые годы я была «более земной» женщиной и у нас с Найджелом был один маленький ритуал. Обычно после работы мы ходили с ним в один барчик, он назывался Дубовая Таверна. Его больше нет, но раньше там было очень весело. Если бы ты знала, что там творилось, ты была бы сильно шокирована тем, к чему мы привыкли». Воспоминания о хороших временах, проведенных с моим давним другом, когда мы оба были моложе и глупее, вызывают во мне светлую грусть и ностальгию. Я помню, как однажды Найджел любезно не подал вида, что заметил, мое пристальное наблюдение голодным взглядом за одной красивой женщиной у бара. Я же никогда не напоминала ему, как он вышел «покурить» в глухой переулок с одним слащавым барменом минут на двадцать. Мы оба знали, что Найджел не курит. После этого случая я стала осторожнее. Потому что не все такие тактичные, как Найджел. Кроме того, если я никогда не говорила об этом, разве это было? Кто знает сколько деревьев падает в лесу? Как приятно заниматься самообманом. Я помню, что возжелала эту женщину с такой страстью, которую я никогда раньше не испытывала, и тогда это шокировало меня до глубины души. После этого я перестала выпивать по вечерам со своим наблюдательным молодым художественным руководителем. Кроме того, у меня не было времени на это. Я должна была создавать свою империю La Priestly. Наша тесная дружба с годами немного поутихла, но я скучаю по нему. И я люблю его. Я должна была сказать ему об этом. Хотя бы однажды. Я снова отвлекаюсь. Мой утомленный, изнурённый мозг плывет, находя утешение в воспоминаниях, освобождая меня от реальности, мешая сосредоточиться. Мне нужна вода. Эту рану нельзя оставлять как есть. Я не могу игнорировать гигиену Андреа. Помимо этого, мне нужно что-то, в чем можно хранить воду. Теперь я глубоко сожалею о своем решении переместить нас так далеко от пляжа. Быть может, стоит взять какую-то одежду, намочить ее, а потом выжать воду над Андреа? Вдруг надо мной раздается жужжащий шум, слабый и механический. Я запрокидываю голову, пытаясь увидеть источник, но облака его скрывают. Самолет? Самолет! «Мы здесь!» — кричу я, прежде чем понимаю всю абсурдность моих действий. Мой голос звучит хрипло, слабо и напряженно. Я резко вскакиваю на ноги, и боль мгновенно пронзает каждую клеточку моей поясницы и лодыжки. Тем не менее, я машу руками над головой, как сумасшедшая, прежде чем понимаю, что на фоне деревьев и растительности, какой бы скудной она не была, заметить с неба меня будет крайне затруднительно. Мне нужно выйти на открытое пространство. Пляж! Я пытаюсь бежать к нему, но, в отличие от вчерашнего забега, осуществленного мной исключительно на выбросе адреналина, вызванного страхом и ужасом, сегодня мое тело просто не может воспроизвести что-то подобное. Я мучительно шатаюсь из стороны в сторону, пытаясь спуститься по дорожке. Я бегу, если это можно так назвать, с небольшой скоростью и еще с меньшим равновесием. Мои ноги дрожат, как и тело, я достигаю песка, в то время, когда механический шум в небе исчезает. Черт. Я падаю на колени, я слишком устала, чтобы двигаться дальше. Я слишком вымотана, даже чтобы плакать… или слишком обезвожена. Теперь мне нужно вернуться обратно, преодолев гору, а я… Я вижу что-то блестящее в воде, с трудом поднимаюсь на ноги и подхожу ближе, падая по дороге дважды, потому что мои ноги очень слабы. Это часть самолета. Кусок крыла? Если это принесло к берегу, возможно, еще что-то может быть? Я захожу в воду, и, несмотря на слабые волны у берега, они практически сбивают меня с ног. Я никогда не чувствовала себя более слабой, чем сейчас. По крайней мере, заходить в воду все глубже, кажется мне очень тяжелой задачей. Теперь я отчетливо вижу разорванные края металла и следы ожогов на вогнутой форме крыла. Большая волна подносит его ближе ко мне, но в тоже время она сбивает меня с ног, и я падаю, а когда встаю, то рядом со мной оказывается большая металлическая часть самолета. Провожу рукой по ее поверхности и с легкостью разворачиваю в воде. Это так легко. Алюминий? Как неожиданно. Это определенно часть крыла. К его рваной нижней стороне прилипли какие-то ошмётки искореженного огнем мусора. Я замечаю частичку оранжевого спасательного жилета, синий кусок от чехла сидений, а также, торчащий из щели высокий красный каблук, от некогда приличной пары туфлей. Вдруг с другой стороны крыла я неожиданно замечаю зажеванную между подкрылками, очень мятую небольшую картонную коробку. На коробке изображен логотип компании по поставкам еды для авиалиний. Мои глаза расширяются. Я быстро хватаю ее, отрывая от искорёженного металла, и отплываю со своей драгоценной находкой к берегу. Мой воспаленный мозг лихорадочно перебирает все виды пищи, которые авиалайнеры принимают на борт. Такое чувство, что меня изо всех сил затягивает обратно какой-то неведомой силой, когда я отталкиваюсь от поверхности воды и ползу к береговой линии. Выбравшись из воды, я незамедлительно разрываю коробку, и обнаруживаю в ней фиолетовые пластиковые пакеты с… картофельными чипсами. Мой рот уже пытается выделять слюну, когда желудок начинает сильно урчать. Чипсы оказываются со вкусом соли и уксуса*. Мой рот открывается от изумления при виде этой насмешки небес надо мной. Есть ли более соленый вкус чипсов, известный человечеству? Мой живот снова громко заявляет о себе, и я с ожесточением разрываю первый попавшийся пакетик, захватываю горсть чипсов и отправляю в рот, начиная быстро-быстро жевать, как одержимая. Но я тут же начинаю задыхаться и давлюсь от кашля, потому что у меня выделяется слишком мало слюны, чтобы иметь возможность проглотить сухой комок пищи. Боже мой! Я пытаюсь снова, наклоняясь вперед, стоя на руках и коленях. Я слишком много положила чипсов в рот, надо было гораздо меньше, и жевать гораздо медленнее и более методично. Из глаз льются слезы, когда я борюсь с собой, пытаясь проглотить первую пищу за последние четыре дня. После того как я справляюсь с этой кошмарной задачей глотания я делаю паузу, боясь, что сейчас все вернется обратно. Мой организм отвечает близким к этому позывом, но нет. Выдыхаю, а затем нервно засыпаю еще одну горсть чипсов в рот. Готово. Я сижу и смотрю на оставшиеся пакетики, выполняя математические подсчёты. На сколько их можно растянуть? Пока я размышляю о неспособности моего мозга произвести в уме даже самую элементарную математику, огромная волна подхватывает крыло и прибивает его к берегу. Я удивленно смотрю, как оно удачно припарковалось там, как будто специально к моим услугам. Это же, конечно, должно иметь какое-то значение? Даже если я пока не могу понять для чего именно, и как это может мне быть полезно. Я сижу, кусая губу, размышляя о своих нуждах и возможностях. Оттягиваю крыло с мокрого песка на сухую возвышенность, снова удивляюсь, насколько оно легкое. На нем можно перевезти много вещей, как на санях… Да, если бы у меня было много вещей. Невольно мой разум возвращается в бухту, и… я замираю. Там могут быть новые прибитые морем вещи с самолета. Одежда. Еда или даже бутылки с питьевой водой. И Тоби. Я не хочу видеть его снова. Я не могу до сих пор смириться с этой потерей. Будет лучше просто уйти. Так я поступлю. Возьму свою мою маленькую коробочку с едой и вернусь обратно в лагерь. Где сяду и буду ждать. И надеяться. А как насчет Андреа? Ей сейчас нужно больше, чем просто надежда. Я скриплю зубами. Она здесь из-за тебя, Миранда, если ты забыла. Я слишком слаба, чтобы справиться с этим. Я не могу вернуться туда, на берег. Я не могу этого сделать. И не буду. Трусиха. Ты всегда не желаешь смотреть на неприятную правду. Я хмурюсь. Какую правду я должна увидеть? Я в курсе, что мы выброшены умирать на необитаемом острове с ограниченными возможностями для выживания. Какую истину я избегаю сейчас? Ответ приходит в виде мерцания вдалеке, на котором пытается сфокусироваться мой взгляд. Вдали, перед тропинкой к бухте и за ее поворотом, внезапно появляется линия пассажиров, на меня смотрят отвратительные лица. Они в лохмотьях, их тела кровоточат, глаза запали. Худые и расстроенные, их едва можно назвать людьми. Они все смотрят на меня. Что? Я хочу закричать, чтобы они перестали на меня глазеть. Но они всё смотрят и смотрят… Я отворачиваюсь с отвращением. Они не могут быть реальными. Это я здесь, и я живая. Я щипаю себя, чтобы проверить, чувствую ли я боль. Что если… если все это… не галлюцинация? Худшая мысль, которая ко мне приходит. Я вообще спасала Андреа? Мой разум плывет, я не могу думать здраво. Теперь кажется удивительным, что именно она, из всех 189 пассажиров и членов экипажа, смогла добраться до берега. Каковы были ее шансы на это? Невозможно мизерные. Мой желудок сжимается. Это невозможно. Но Андреа всегда делала невозможное, напоминаю я себе. Вера изо всех сил борется у меня в голове со здравым смыслом. Что сейчас реально? Я не могу сообразить. С неохотой я снова поднимаю голову, и, оборачиваясь, смотрю на ту часть пляжа, где я обнаружила Андреа, находящуюся на грани смерти. К моему великому ужасу, я вижу там ее безжизненное тело, лежащее на песке. Очень четко очерченный силуэт. Кусок мертвой человеческой плоти. О! О Боже. Я никогда не спасла ее. Она… Я вскакиваю на ноги, пытаясь добраться как можно быстрее до тела. Я должна это увидеть. Выходит, что я пытаюсь спасти свою галлюцинацию в течение нескольких дней? Кого-то, кого я хотела спасти. Я делала это, потому что чувствовала себя такой виноватой перед ней? Потому что горькая правда слишком страшна? Я достигаю ее тела. Наклоняюсь над ней и пытаюсь дотронуться… но моя рука свободно проходит сквозь нее, прорезая воздух. В одно мгновение она испаряется. Я в шоке оглядываюсь назад. Исчезла и вся компания пассажиров, охранявших бухту. Я схожу с ума. Должно быть это так. Вот как становятся безумными. Недостаток еды и воды дает о себе знать. Мой живот опять издает неприятные звуки, а голова кружится. Шатаясь на слабых ногах, я плетусь обратно по пляжу к крылу самолета и к моей грязной коробке с чипсами. Я достаю второй маленький пакетик, кручу его в руках. Они реальные? Вес упаковки под моими пальцами кажется достаточно реальным. Я открываю ее и чувствую запах. На самом деле, отвратительный запах острого уксуса. Неприятная вонь бьет мне в нос, и заставляют мои глаза слезиться. Это очень реально. «Вы действительно думаете, что коробка с чипсами могла вот так волшебным образом приплыть к Вам в руки, пока Вы просто сидели на пляже, жалея себя?» — спрашивает у меня за спиной Андреа. Я вздрагиваю. Мое сердце начинает сильно колотиться в груди от зародившихся сомнений. Но тогда, что это было в течение нескольких дней? «Почему бы и нет?» — спрашиваю я в ответ, стараясь звучать как можно увереннее. В знак подтверждения моей правоты, я опять наполняю свой рот картофельными чипсами, и снова сталкиваюсь с большими трудностями в процессе проглатывания. «Что, если на этот раз я расскажу Вам один секрет? — улыбается Андреа, внезапно появившись передо мной, — Миранда, Вы находитесь сейчас без сознания в той бухте вместе с этими трупами. Вы бы знали об этом, если удосужились хотя бы посмотреть на их тела. Но нет, Вы этого не сделали, и, Вы никогда не выкажите им уважение, которое они заслужили. Вы не стали перетаскивать их, как Тоби и Деррика. Нет, Вы просто взяли у них то, что Вам было нужно, а потом решили не замечать их, как будто их там нет. Как Вам такая правда? Вы знаете, что Вы не слишком хороший человек, Миранда. Вы всегда только берете, берете и берете. Я знаю это. Вы использовали меня до тех пор, пока не забрали все, даже мою жизнь. Так что вся эта операция по моему спасению — это лишь способ чувствовать себя лучше». Я смотрю на нее и злобно говорю: «Я не воображаю себе ничего подобного, чтобы чувствовать себя лучше». «Нет, Вы представляете меня рядом с собой в вашем маленьком лагере. Как будто Вы каждый день героически спасаете меня снова и снова. А все не так на самом деле. Вам известна правда, не так ли? Я мертва. Это Вы убили меня, как и того мальчика». Она исчезает. Мое сознание нечеткое, что-то дребезжит в голове. Тело дрожит, но я пытаюсь встать. Что если мое обездвиженное тело и правда находится в этой бухте, а мое мерзкое существование последние дни это всего лишь игры моего разума? Есть только один способ выяснить это. Если я не обнаружу себя на том пляже, то Андреа действительно нужна моя помощь. В любом случае, я сделаю это. Взглянув на крыло самолета, я вижу «сани», которыми оно может быть. Улыбка, тронувшая мои губы, кривая и мрачная. Я отбрасываю в сторону всё своё отвращение и ужас. Андреа нуждается во мне. Ради нее я должна сделать это.