Real/Реальность 3.3
27 февраля 2019 г., 01:43
ДЕНЬ ШЕСТОЙ
Резкий крик вырывает меня из очередного кошмара.
Я чувствую облегчение, когда обвинения Тоби исчезают из моей головы, но вместо этого я вижу другой кошмар. Андреа проснулась и встала. Она стоит над костром, согнувшись от боли, и прижимает руки к ране, в изумлении уставившись на кровь, которая струится по её пальцам и быстро пропитывает юбку.
«Андреа!» — шиплю я, опираясь на локти, и с ужасом смотрю на нее.
Как она могла быть такой глупой, чтобы встать самостоятельно? Как она могла допустить, чтобы ее рана разошлась?
Она падает на землю, переворачивается на спину и смотрит на меня, издавая болезненное: «Ннн».
Ой. Она же не знала, что она была ранена, — вспоминаю я.
Возможно, она даже не видела ранения, прежде чем попытаться встать, что было также крайне неосмотрительно с ее стороны, после стольких дней в обездвиженном состоянии.
Мой взгляд скользит по окровавленному следу за ее спиной, к тому месту, где она лежала. Она корчится уже на земле, в положении плода в утробе матери, и я понимаю, что ей необходимо что-то положить под голову.
Разместив пиджак Деррика на свое обычное место под ее головой, я пытаюсь разобраться в своих эмоциях.
Облегчение, страх, вина, теперь смятение.
«Наконец-то проснулась и уже через две секунды испортила все, что я сделала», — говорю я ей с укором в голосе, который больше походит на злость.
Я склоняюсь над ней и заслоняю собой солнце, образуя тень. Она хнычет, прижимая руки к животу, поэтому я не могу хорошо разглядеть рану.
«Андреа, убери руки», — произношу я с нетерпением, чтобы поскорее увидеть, какой ущерб нанесен.
Когда она отводит руки от раны, я поднимаю ее рубашку до ребер, и стягиваю юбку до бедер, предоставляя себе лучший обзор.
Приглушенные рыдания вырываются изо рта Андреа, но я категорически запрещаю себе обращать на них внимания. Я полностью сосредоточена на оценке раны.
От корочки, которая только-только начала формироваться теперь не осталось и следа.
Черт. Ее сильные страдания очевидны, они проникают в мой мозг и отзываются болью внутри меня. Я стараюсь успокоить ее ласковым тоном голоса.
«Ты разорвала ее, — объясняю я. — Я серьезно сожалею, что ты это сделала. Что теперь мы будем делать, а, Андреа?»
В ответ мне раздается пронзительный стон.
Значит, возвращаемся к повязкам.
Я отхожу к крылу, где находится мой «шкаф» без дверей, и извлекаю оттуда джинсовую штанину. Вернувшись, я плотно обматываю ее вокруг талии Андреа, а потом закрепляю юбкой. Я постоянно с ней разговариваю, выполняя знакомую задачу. Я говорю тихим голосом успокаивающие вещи, пока агония в ее широких глазах не исчезнет, а выражение ее лица не выровняется. Однако, слезы, продолжают течь из ее глаз.
Ей должно быть очень не комфортно из-за того, что я вижу ее в таком состоянии. Мне было бы крайне неловко. Лучший вариант — это отрицание. Мы просто притворимся: Андреа просто тихо рыдает, как будто ее сердце разбито, а я… я не наблюдаю ее в таком неудобном положении, и мне не приходится делать тех унизительных вещей, которые мы никогда не будем обсуждать с ней после.
Поглаживая ее руку, я отодвигаюсь немного в сторону, предоставив для Андреа личное пространство для скорби или адаптации, или чего-то еще, что происходит у нее сейчас внутри.
«Давай ты позволишь этой импровизированной повязке исцелить себя на этот раз, и не будешь срывать ее, бегая туда-сюда?» — говорю я, а в ответ получаю молчание.
«Ты собираешься что-нибудь сказать мне сегодня, Андреа?»
Я пытаюсь скрыть отчаяние в своем голосе. Надеюсь, что у меня это получилось.
«Ннн», — ее взгляд направлен в мою сторону, но смотрит вниз, как будто она не может заставить себя даже коротко взглянуть на меня.
Ох. Конечно, она все помнит. Помнит, почему она здесь, кровоточащая, голодная и несчастная. Полагаю, этого следовало ожидать. Она совершенно права, я виновата во всем этом. Но до тех пор, пока она сможет оставаться в сознании — для меня этого будет достаточно. Я приму от нее — все, любой ее упрек. Только бы она больше не спала.
«А будешь ли ты бодрствовать сегодня?» — осторожно спрашиваю я.
Она бросает на меня такой озадаченный взгляд, что я невольно задумываюсь о своем вопросе.
Это что был очень сложный вопрос?
Вместо ответа ее веки начинают опускаться.
«Пожалуйста, не засыпай», — умоляю я ее тихо. Пожалуйста.
Ее растерянный взгляд погружается в небытие. Она снова без сознания.
Я беру ее за руку. Мой большой палец нежно поглаживает ее запястье, потом замирает на нем ненадолго, чтобы прощупать пульс, а затем снова продолжает свои слабые движения.
Я пытаюсь вновь заснуть.
***
Я просыпаюсь через час, чувствуя себя намного лучше, чем чувствовала за последние три дня. Андреа все еще без сознания. Оглядываясь вокруг, оценивая ситуацию. У нас еще есть вода и ее довольно много на данный момент. Остались ягоды и один пакетик чипсов. Это для Андреа. Я приберегу его, в качестве награды, если она сможет в следующий раз остаться в сознании со мной. Возможно, чипсы будут для нее стимулом. Самолет, который пролетал над нами, до сих пор не дает мне покоя. У меня не было возможности подать ему сигнал бедствия. Что если он вернется? Мне нужен маяк. Необходимо что-то быстро зажечь, если вертолётный гул появится в небе снова. К концу дня я создала два сигнала о помощи. Один на пляже, в виде кучи сухих веток на песке, а рядом с ней сообщение «HELP», выложенное камнями. Другой — недалеко от лагеря, где находится самая высокая точка, до которой я смогу легко добраться при необходимости. Это был довольно странный опыт — поиск дров для кострищ. Потому что деревья на этом острове очень своеобразные: ветви начинаются очень высоко, а стволы все гладкие, как будто кто-то специально ежедневно натирает их наждачной бумагой и маслом. Каждый день я нахожу все меньше веток и вынуждена путешествовать все дальше от лагеря. Рано или поздно они обязательно закончатся. Андреа все еще спит, поэтому я развлекаю себя беседами с Найджелом в «шкафу». Футболки слева. Джинсовые штаны, свернутые в маленькие рулоны, справа. Через некоторое время сдаюсь, и сажусь рядом с моей помощницей. «Уже почти сумерки, Андреа. Еще один день в раю. Надо сказать, что обслуживание клиентов на этом курорте оставляет желать лучшего. Может быть, стоит уже сходить на ресепшен и напомнить менеджеру, кто мы такие?» Я снова говорю «мы». Я делаю это часто в последнее время. Моя жизнь незаметно стала измеряться другими категориями, я вдруг перешла от местоимений: «я» и «мой», к «мы» и «наш». Для кого-то, как я, это весьма странно, потому что я привыкла решать все сама, и думать о себе только в единственном числе. Даже когда я была замужем, я не могла удержаться от этого. Неудивительно, что Стивен возненавидел меня. Я редко позволяла ему разбираться во всем самостоятельно. Но теперь, когда у меня есть кто-то, кого не волнует, как я поступаю, я часто консультируюсь с ней. Сверяюсь с ней, так сказать. И, что важно отметить, описываю ее, как часть меня. Я полагаю, это что-то вроде чувства «вместе выжившего». В этом смысле мы вместе. Я читала истории об этом состоянии. Во время Второй мировой войны, когда бомбы падали на Лондон, ужас и переживания объединяли и сближали людей так, как ничто — до или после. Итак, Андреа, теперь часть меня. Кто-то, с кем я пережила самый страшный кошмар в своей жизни. Это «что-то» за пределами даже дружбы. «Как тебе это нравится, Андреа? — с любопытством спрашиваю я ее, продолжая свой монолог. — Я подозреваю, что ты просто не справишься с моими размышлениями на эту тему, если я скажу тебе больше, так что давай просто остановимся на этом». Я изучаю ее лицо некоторое время, и думаю о бледности ее кожи. Я бы очень хотела, чтобы в эти дни я могла видеть ее глаза, как прежде. Такие яркие и сосредоточенные на моих. Я сильно желаю, чтобы она была в сознании дольше пяти минут и осознала, что она в состоянии не только проглотить красноватую пасту из ягод и успешно посетить уборную с моей помощью. «Где ты, Андреа?» — спрашиваю я. Я хочу, чтобы моя ассистентка была со мной, даже если это звучит эгоистично. Кроме того, я хочу возвращения не только своей ассистентки. Я хочу, чтобы вернулась Андреа. Чувство вины снова пронзает меня. Она, должно быть, действительно презирает меня. Ох. Теперь я понимаю это. Неудивительно, что она предпочитает спать все время.
