The Fault Lies Not in the Stars/Не звезды виноваты

Андреа снова проснулась. Не знаю насколько это разумно позволять надежде поселиться во мне, но она ярко пылает в моей груди, когда я наблюдаю, как ее глаза открываются. Солнце уже зашло, поэтому я, подкинув пару веток в огонь, проверила сухость одежды Андреа и стала обдумывать наш огромный выбор блюд на ужин. Ягоды? Или ягоды? Они могут быть не слишком мерзкие на вкус, если их запивать водой. Я пробовала делать из них паштет, который оказался еще более несъедобным. По согласованию с Андреа я исключила его из нашего рациона. Осторожно наблюдаю, как Андреа шевелится и думаю о том, сколько пройдет времени, прежде чем она снова погрузится в бессознательное состояние. Она находится в сознании уже последние три часа или около того, и мы с ней успешно попили воды и совершили ещё один молчаливый поход в туалет. На этот раз она, казалось, больше осознавала, что происходит с ней, об этом свидетельствовал румянец на ее щеках, когда я доставляла ее к «удобствам». Это как будто было ново для неё. Ее крайнее смущение сильно напрягло мои и без того натянутые, как струны, нервы. Тут нечего стесняться. Это вопрос практичности, если не сказать больше — это вопрос жизни и смерти. Я абсолютно не потерплю, чтобы она снова разорвала рану. Это даже не обсуждается. Разве она не понимает, как близко она находится к смерти? Разве она не понимает, насколько невыносимо смотреть на это? Ещё немного и я буду готова повторить ее жалкое хныканье, то самое, которое Андреа издавала, когда впервые попыталась встать. Мое настроение ухудшается, и мой тон становится более резким, когда я разговариваю с ней. На самом деле я этого не хочу, проблема просто в том, что она продолжает меня пугать и это делает меня более раздражительной. Чтобы отвлечься и не думать о том, как я буду разочарована, когда она снова впадет в свое любимое состояние сна еще на день или два, я иду помогать Найджелу в нашем шкафу. Я могу постоянно наблюдать за Андреа, потому что я нахожусь позади нее. По этой же причине, она не может меня видеть и это хорошо. Ей не нужно задаваться лишними вопросами: откуда у меня есть четыре мужские футболки, веревка из галстуков и восемь штанин от джинсовых брюк. «Она выглядит лучше», — подмигивает мне Найджел и по-дружески толкает в бок. Не удивительно, что я не чувствую его призрачный локоть. «Ммм, — говорю я. — Посмотрим». Меня охватывает слабая надежда, хотя эту роскошь не должен себе позволять ни один выживший. Тем не менее, надежда снова зарождается во мне. Вот, черт. «Нет, я серьезно, думаю, что наша Шесть вернулась». Мое внимание привлекает то, как Андреа начинает крутиться и озираться по сторонам, словно пытаясь понять, где я нахожусь. Интересно, какими будут ее первые слова, обращённые ко мне? Обвинения в том, почему она здесь? Или, что еще хуже, почему я не помогла ей выбраться из самолёта? Стыд переполняет меня, но я знаю, что учитывая все обстоятельства, самым разумным для меня было выбраться в тот момент с тонущего корабля, что я и сделала. Но до сих пор я не могу себе этого простить. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы вспомнить о ней. Слишком. Много. Ее голова слегка поворачивается, она явно ограничена в движениях. Судя по всему, шея все еще повреждена. «Миранда?» Я набираю немного воды в кепку Тоби и вхожу в поле зрения Андреа. «Воды?» «Нет, спасибо», — она мотает головой и морщится, облизывая губы, что указывает мне на то, что она колеблется. Вот и все. Я готовлюсь к вопросам. Мои ноздри раздуваются, когда я глубоко вздыхаю. «Вы уже видели кого-нибудь? Лодки или вертолеты, или…?» Ох. Мои глаза бегают по сторонам, я пытаюсь найти хоть какой-то дипломатичный ответ на её вопросы. Сейчас самое время воспользоваться моим прекрасным умением быть гибкой и уклончивой; тем прекрасным навыком, который я вырабатывала долгое время, и который сейчас почему-то ускользнул от меня впервые за последнее десятилетие. Я кидаю взгляд на Найджела, но он тут же исчезает. В самом деле? Какой смысл вызывать союзника, если он сбегает в любой момент, как только наступает критичная ситуация? «Никого», — наконец отвечаю я. «Были ли другие выжившие?» «Только один. Однако… — воспоминания о мертвых глазах Деррика наполняют мой разум, и я произношу следующие слова сквозь стиснутые зубы. — Он скончался». «Деррик». Она его помнит? Что ж. Он был хорошим человеком, его следует запомнить. «Деррик», — повторяю я, чувствуя себя опустошённой. Мое дыхание становится более глубоким и тяжелым, потому что теперь не только его глаза, но и Тоби, с укором смотрят на меня. Убирайтесь оба из моей головы! «Миранда, — совершенно милым тоном говорит Андреа. — Прошел целый день. И… и мы не можем быть очень далеко от места крушения». День? Она думает, что мы были здесь один день? Я хочу смеяться и плакать, одновременно. Мой рот открывается, но я не могу найти слов, чтобы объяснить. Найдутся ли они, когда она начнёт меня осуждать? Когда она поймет, что мы не только потеряны, но и оставлены на верную смерть? Что она спросит, когда фатальность всего произошедшего, дойдёт до неё? Неужели это смятение, отражающееся сейчас в ее глазах, сменится холодным осуждением? «Этот огонь… этот дым… Они должны были его видеть. Правильно? Почему они нас еще не нашли?» Она изо всех сил старается принять такую позу, чтобы лучше видеть меня, а я наоборот наклоняюсь, чтобы она не смогла. Это выбор труса, но я не могу позволить ей увидеть ответ, который, должно быть, написан на моем лице. Ее взгляд обращён ко мне, она исследует меня, анализирует. Глядя на себя со стороны, я задаюсь вопросом: что она видит? Я до сих пор босиком, хотя, если честно, я уже привыкла к этому, и, слава богу, поняла, что не хочу носить обувь мертвых людей. Мои темно-бордовые штаны, хоть и целые, но покрыты слоем грязи и пыли, кое-где на них виднеются зеленоватые пятна. Широкий пояс незаметно исчез с моей талии, как и красивый шарф с бахромой, который мне по-настоящему жалко, потому что его дал мне Найджел перед отъездом. Выражение лица Андреа искажается, когда она присматривается к моей блузке Anna Sui. Я не виню ее. Эта блузка абрикосового цвета прошла через огонь и воду. В области живота у меня находится отвратительное темное пятно от крови, появившиеся после одного раза, когда я склонялась над раной Андреа, и, несмотря на многочисленные попытки, я так и не смогла его отстирать. Рукав слева разорван, а манжета справа и вовсе оторвалась, во время моей попытки поскорее унести ноги с тонущего самолета. Что она видит, когда смотрит на меня? Побежденного лидера? Женщину, которая подвела ее к краю пропасти? Размышляет ли она о том, как пали сильные? Несмотря на то, что я этого опасаюсь, я сомневаюсь, что первой ее реакцией будет обвинение, в отличие от меня, потому что я бы именно так и поступила. Когда мне есть кого обвинить, вы можете быть уверены, что я сообщу об этом всему миру. Что касается ее осуждения, я больше не могу ждать момента, когда это произойдет. Я уверена, тогда она начнет вести себя в свойственном ей пассивно-агрессивном стиле, и будет общаться со мной в сдержанной манере, с тщательно обдуманными и сформулированными словами. Это ожидание… гложет. «Вы… нам не обязательно говорить об этом. Я имею в виду, если Вы не хотите…». Боже. Я должна была догадаться. Гораздо хуже, чем упреки Андреа — ее сострадание. Мой живот сводит. «Нет», — говорю я ей. Я определенно не хочу рассказывать ей о том, что произошло. Я не хочу, чтобы она разделила со мной мои ночные кошмары. И даже если бы у нее не было проблем со сном, ее сочувствие или жалостливый взгляд были бы ужасны. Достаточно плохо уже то, что она видит меня такой. Ничтожной. Смертной. Очень слабой. Я смотрю на нее, заставляя себя встретиться с ней взглядом. Я не буду жалкой в ее глазах. Я все еще сильная. Несмотря на то, что случилось. Несмотря на… Деррика и других пассажиров. И… Тоб… О, черт. Слезы застилают мне глаза. Черт. Она все еще смотрит на меня. Черт, она ожидает ответа. Конечно, она ждет его. Мы сейчас здесь, что было, то прошло, надо привыкнуть к новым обстоятельствам, — может так стоит сказать? Нет, вероятно, этого недостаточно, даже для меня, с моим не слишком многословным стилем общения. Хорошо. Мне нужно что-то ей сказать. Я поджимаю губы и подбираю слова. «Ты заслуживаешь знать правду». Не все, конечно. Я никогда не скажу ей всего. Я дам ей отредактированную правду? Да. Ее плечи напряглись в ожидании. «Миранда?» «Я думаю, что на турбине произошел взрыв, потому что я выглянула в иллюминатор в туалете и крыло исчезло. А потом мы начали падать. Мы сбились с курса за час до… до крушения» Вот. Она умная девушка. Я говорила ей это однажды, не так ли? Она должна понять все остальное сама. Она должна догадаться, что означает сбиться с курса на час в реальном времени. С точки зрения географии нашего… поиска. Или подумать о его отсутствии. Я не могу смотреть на нее, и в тоже время я не могу отвести от нее пристального взгляда, пока я не закончу. «Я не была в курсе этих обстоятельств, когда я прибыла на пляж. Я находилась рядом с тобой несколько часов, ожидая спасения в любую минуту. Когда я поняла, что скоро стемнеет, то решила больше не терять время, а пока светло прогуляться по пляжу и разведать обстановку. Потом я обнаружила огонь Деррика, который он развел, благодаря зажигалке». Андреа получила сжатую информацию и теперь, по всей видимости, должна ее обработать. Она закрывает глаза, словно выуживая из памяти свои воспоминания. «Он был стюардом, — говорит она. — Это он рассказал Вам, что случилось». Я киваю. Она поймет все через минуту. А потом… потом я не уверена, что смогу справиться с угасающим светом надежды в ее больших глазах. У нее всегда были такие удивительно выразительные глаза. Карие, красивые, искренние, добрые. «Но они же знают, что мы пропали? Они должны отслеживать самолеты, верно? Должен быть какой-то GPS, черный ящик или…?» Она впивается в меня взглядом и задает вопросы, провоцируя рассказать ей больше, и в тоже время сверяет детали. Но даже после этого в ее глазах мерцает надежда. «Но прошел всего лишь день…» — говорит она с небольшим раздражением. Ой! Вот почему в ней живет надежда! «Мы не могли улететь слишком далеко, — продолжает Андреа. — Нам просто нужно поддерживать огонь и…» Я не могу больше терпеть это. «Андреа, сегодня вечер пятницы», — я посмотрела на нее многозначительно. «Нет, сегодня воскресенье, — отвечает она уверенно и почти удивленно, как будто я неправильно предоставила ей некоторые фундаментальные детали, и она знает это лучше меня. — Мы вылетели в субботу, Миранда». Сейчас или никогда. «Я хорошо знаю, Андреа, когда мы вылетели», — твердо заявляю я. Я пристально смотрю ей в глаза, почти требуя, чтобы она поняла все верно. Эти наивные карие глаза расширяются, а ее лицо вытягивается. Наконец ее рот открывается и ее охватывает паника. «Ой». «Да, ой». Ладно, вышло немного насмешливо. Но это правда. Как будто я когда-нибудь ошибаюсь в фундаментальных вещах. На самом деле я немного злюсь на нее за то, что она заставила меня объяснить ей это. Напоминание о том, как плохо обстоят дела, похоже на дорожку из гвоздей, по которой мне пришлось пройти босыми ногами. Но не это гложет меня в действительности. Моя вина. И рано или поздно она тоже об этом вспомнит. С этой мыслью я затыкаю рот своей «внутренней суке» и пытаюсь кратко ответить на вопросы Андреа о размере и форме острова и том, как мы здесь одиноки. Ее лицо вытягивается второй раз за минуту. «Я… О!» Наконец-то! Слава Богу! Головная боль от недоедания, которая мучила меня раньше, не давая покоя с самого утра, снова возвращается и впивается когтями в мою голову. Я сажусь на землю рядом с Андреа и осторожно потираю лоб, молясь, чтобы боль ослабла. Я не смотрю на нее, а сосредотачиваюсь на болезненной пульсации в голове. Я отчаянно надеюсь, что Андреа не захочет больше сегодня разговаривать. Надеюсь, что она сможет обработать всю информацию без меня. Наш разговор заставил меня почувствовать себя еще хуже. Теперь от боли меня уже тошнит. Андреа отворачивается от меня и бормочет: «Я буду спать».