thing called love

любовь может быть болезненной

Лэнсу говорили, что дороги надо переходить на зебре и на зеленый свет. Говорили быть дома до того, как включат фонари, и не ходить никуда с незнакомыми людьми. Одеваться тепло, много сладкого не есть и хорошо спать. Много говорили. Очень. Лэнс слушался через раз, если честно. Но какая разница? Ведь ничего из этого его все равно не спасло. * Лэнсу всего пять, когда ему впервые вместо обшитых пеной волн снятся высушенная до трещин земля и слишком бледная кожа в размытом отражении зеркала. Открывая глаза, Лэнс резко вскакивает с кровати, чувствуя, как затемняет картинку перед глазами, и бежит в прихожую. К зеркалу. Лампа ночника высвечивает половину лица и выдавливает резкие тени на скулы и под глазами. Но. Смуглая. Кожа смуглая, как у мамы и папы, как у Ронни. Такая же, какая была, когда он засыпал. Лэнс проглатывает облегчение вместе со вдохом и не может перестать смотреть на свое отражение. Под тонкой пижамной футболкой громкой дробью о ребра ведет свой отсчет пульс. На электронных часах бутылочно-зелеными цифрами горит «три двадцать один», и Лэнс совсем не хочет спать. Лэнс боится уснуть. Чужое «ты чего?» и «что-то случилось?» тихим шепотом стелется по коридору от комнаты до прихожей. Лэнс сначала видит в отражении смуглые ступни, потом свет ползет с каждым чужим шагом выше по голым ногам, останавливаясь на лице Ронни. Она щурится на свет и смотрит сонно сквозь прищуренные веки глаз. Лэнс не помнит, что отвечает. Кажется, Ронни уговаривает его пойти обратно в кровать. Кажется, он даже что-то ей говорит о том, что ему не идет светлая кожа. Или не говорит. Лэнс не помнит. Это не кажется таким важным. Важно то, что следующей ночью он видит в своих таких же странно бледных, как листы в его новом альбоме с акулами, руках зажатый полупустой тюбик пасты и красную зубную щетку с мордой бегемота на конце. Паста раздувается над линией губ взбитой белой пеной, и Лэнс замечает черную окантовку волос в отражении. Они темнее и длиннее, чем его собственные. Но лица не видно. Оно нечеткое, смазанное, будто зеркало, запотевшее или очень грязное. Лэнс просыпается, когда в его сне кто-то кладет руку на обтянутое черной майкой плечо и отворачивает от зеркала. Потолок собственной комнаты падает на него блеклой реальностью и первые пару секунд кажется ненастоящим и незнакомым. Лэнс ударяется о стену слева, когда пытается встать с кровати, и не понимает, откуда она здесь вообще взялась, когда должна быть только у изголовья. Ронни смеется с соседней кровати, хлопая руками по одеялу, и Лэнс, смущенный своей неловкостью, кидает в нее подушку, но ожидаемо не добрасывает. О стенах, и где они должны быть, забывает, когда ловит лицом свою же подушку, а потом еще и подушка Ронни хлопается сверху. Его кровать всегда слева обнимала стена. Всегда. Лэнс не помнит, чтобы когда-то было по-другому. * Мама улыбается тепло и ласково, как вечернее солнце на Варадеро, и ставит на стол тарелку с шоколадными звездочками, заливая их молоком. Звездочки громко лопаются под зубами, когда мама говорит, что в его снах нет ничего странного. Говорит, что всем снятся сны. Кто-то видит их постоянно, а кто-то забывает к утру. Но у всех они разные. Говорит еще, что во снах очень часто отражается, то, чего мы очень хотим. Или чего очень боимся. Звездочки, как всегда, заканчиваются раньше, чем молоко, и Лэнс отодвигает тарелку и не понимает, зачем ему придумывать себе светлую кожу и зубную щетку с бегемотом. Лучше бы ему снились большие голубые волны или новые ролики. Мама смеется и говорит, что, судя по всему, не так и сильно Лэнс хочет ролики, раз они ему не снятся. Говорит: «раз так, тогда мы можем и подождать с их покупкой, да?» Лэнс уверен, что хочет новые ролики больше всего на свете, поэтому говорит, что этой ночью они точно ему приснятся, говорит «вот увидишь!» Ролики Лэнсу, конечно же, не снятся. Ни в эту ночь, ни в следующую. Ни через неделю. Ни даже тогда, когда ему их все равно дарят. Лэнсу вообще практически не снится ничего из того, что он хочет на самом деле. Только бледные руки, темная длинная челка и размытая серость глаз в зеркале. Лэнс не хочет ничего из этого, но больше и не боится. Просто не понимает, почему. Поэтому перестает обращать внимание. Это становится такой же обычной вещью, как затонувшие в молоке шоколадные звездочки по утрам и семейные ужины по воскресеньям. * У солнца на Варадеро на каждый новый день в году своя улыбка. Лэнс любит каждую из них. Любит ластящиеся к ступням оббитые кружевом пены волны и вельвет воды, подпирающий горизонт. Лэнсу не хватает собственного обзора глаз, чтобы обхватить всю синеву океана. Не хватает сил, чтобы доплыть даже до клубнично-красных буйков, и объема легких, чтобы успеть сделать три гребка за раз. И он обожает это. Обожает, насколько это вне его понимания и контроля. Насколько захватывающе опасно и непонятно. Но иногда, когда щеки зацеловывает холодным ночным ветром и солью, Лэнс смотрит на затонувшую в океане луну, чтобы до слез, не моргая, смотреть на атласное небо над головой. Такое же бесконтрольное, с собственным ритмом и временем, необъятно-бесконечное и невообразимо прекрасное. И там нет буйков, до которых Лэнс не может доплыть. Вообще ничего нет, а длины собственных рук не хватает, чтобы потрогать и убедиться, что настоящее. Вода темнее там, где глубже. Насколько тогда глубокое небо? Как долго нужно было бы тонуть, чтобы почувствовать дно? Лэнс смотрит до тех пор, пока его не находит Ронни и не ведет домой. О том, что у него неконтролируемо клацают от холода зубы, а в шее от неудобного положения застревает боль, он узнает, как только отворачивается. А собственное тело кажется меньше, незначительнее и бессмысленнее. Лэнсу не нравится это чувство, оно забирает тепло с маминых улыбок, забирает вкус у шоколадных звездочек и увеличивает на любимых роликах царапины и некрасивые потертости по бокам. Лэнс просыпается по утрам, чтобы дождаться вечера и пойти на пляж. И небо — единственное, что снится из того огромного списка вещей, которые Лэнс действительно любит. Только в его снах оно немного другое. Чуть меньше звезд и нет границы с океаном. А еще иногда перед глазами рассыпается на ленты длинная прядь черных волос, и уже слишком привычные и изученные бледные руки убирают ее куда-то в сторону. Наверное, за ухо — Лэнс ничего не чувствует, но догадывается. Он представляет, как длинная челка щекочет его лоб, и думает, что это ужасно неудобно. Он бы обстриг ее давно. Но в его снах от понятных для Лэнса вещей только небо. * Лэнс не сразу понимает, что ему снится огонь, а спрятанный за полосками мир — это его пальцы, которые он прижимает к лицу, пряча от дыма глаза и нос. Лэнс не видит слез, но почему-то уверен, что они у него есть, потому что этот огонь забирает у него что-то очень важное. Что-то размером с целый мир. Чьи-то руки тянут его куда-то назад, а сине-красные огни огромных пожарных машин пульсируют где-то на периферии, пока рыжее пламя становится меньше и задыхается под водой и черным дымом. Он не слышит и не чувствует ничего, как фильм, смонтированный ряд цветных и не очень четких картинок, но Лэнс всегда был чувствительным ребенком, даже слишком. Даже тогда, когда не хотел этого, поэтому воображение легко добавляет деталей, где легкие впитывают гарь, а ветер оседает холодом на мокрых от слез щеках, и, наверное, горло рвет криками. Если бы у Лэнса горел дом или что-то такое, он бы кричал. Особенно когда единственное, что ищут глаза, — это опечатанные дымом стены и двери дома, а не знакомые и родные лица. Лэнс понимает, что это может значить, и просыпается с криком, когда крыша практически полностью сгоревшего дома перед его глазами проседает приплющенной алюминиевой банкой из-под пепси, будто кто-то сверху наступает на нее толстой подошвой ботинок. Ронни рядом, заматывает его в тепло своих рук и в ласковое «тише, лэнс, это просто плохой сон», а Лэнс цепляется за ее голос, за ощущения, за смуглую ключицу из выреза пижамной футболки как за единственное доказательство, что теперь это настоящее, и он на самом деле проснулся. Он не плачет. Он задыхается и не понимает, почему воздух застревает в горле и не идет дальше. Все выглядело таким настоящим. Ронни не смеется. Ронни забирается к нему под одеяло и гладит между лопатками, оставляя где-то в завитушках на затылке тихое, но уверенное «это просто сон. просто сон, тшшш». Лэнс не верит, что это просто сон. Но очень хочет. Лэнс засыпает под тихий шепот и тепло руки на спине только тогда, когда сквозь щель между задернутыми шторами на пол падает узкой полоской света лимонно-желтое утро. * Гарнизон давит пустыми стенами комнат и тишиной, к которой Лэнс не привык. Швы на рыже-белой форме сползают с плеч и собираются крупными складками под поясом и на сгибах локтей. Он слишком тощий для своего роста, но лучше так, чем короткие рукава. Ханк не говорит ему, что он громкий или шумный. Смеется над его шутками и садится с ним рядом на обеденном перерыве. Они сразу находят общий язык. Ханк удивительно понимающий, с теплыми руками, как у Ронни, и нужными словами, которых теперь некому было ему сказать. Возможно, Лэнс находит эти сходства только по той причине, что очень хочет их найти. Возможно, Ханк действительно такой, но, в любом случае, этого оказывается достаточно, чтобы привыкнуть к тишине и расписанию. Постельное белье гарнизонских коек стерильно белое, без запаха, а пижама Лэнса все еще пропитана домашним порошком и кондиционером. Это помогает ему уснуть. А под изнанкой век фотоснимками мелькают бледные ладони и немного кожи тонких запястий, выглядывающих из-под знакомых бело-рыжих рукавов. * «Кит Коганэ» арендует себе первую строку во всех списках успеваемости с первого дня с минимальными, кажется, усилиями. «Кит Коганэ» арендует место в голове Лэнса вообще не стараясь. На свое «хэй, привет» и уверенную, как Лэнс думает, улыбку, он ловит сомкнутую на переносице линию густых бровей и тишину. Кит забывает его сразу же, как только теряет из фокуса глаз, а Лэнс говорит себе, что ему плевать, говорит, что не очень и хотелось, и слишком громко зовет Ханка, заметив его по рыжему кольцу повязки на голове. Острая необходимость с кем-то поговорить и отвлечься врезается под лопатки назойливым желанием, будто это может вытеснить отвратительно-неловкие две минуты его жизни из памяти. Потому что Лэнс не хочет думать об этом, не хочет анализировать и представлять, как, наверное, глупо и жалко выглядел. Пидж слишком маленький, чтобы Лэнс смог заметить его сразу рядом с Ханком, поэтому чужое «и что же тебе надо было от того парня, а» врезается Лэнсу куда-то в бок зарядом электрошокера. Не смертельно, но неприятно. Пидж прячет умные глаза под линзой круглых очков и тонет в слишком огромной для своего худого тела гарнизонской форме. Пиджа ставят с ними в команду на групповых тренировках, и он легко вливается в их компанию. И иногда Лэнс думает, что ему с Ханком очень повезло. А иногда — что их за что-то наказывают. Лэнс бросает ломанное и нервное «ничего» и отворачивается. Он не знает, что ответить, а Пиджу, кажется, на самом деле, не очень и интересно. * Имя «Кит Коганэ» намного быстрее, чем сам человек. Оно знает тех, кого не знает Кит и не собирается узнавать. Оно уже делает то, что Кит никогда не сделает или только планирует. Получает чье-то восхищение, когда еще не за что. «Кит Коганэ» для Лэнса звучит как «придурок» и «ненавижу» с обидой внутри на восемьдесят семь процентов, которые Лэнс не признает никогда. Оставшиеся тринадцать распадаются на чувства, которые его пугают. Которым Лэнс еще не дал имя. * Лэнсу снятся упражнения, которые он проходит днем на занятиях, с небольшой разницей в том, что в этих снах он куда более ловкий, быстрый и ставит рекорды. Только эти бледные руки на рычагах симулятора раздражают. Отвлекают. Не дают до конца поверить, что это его победы. И выглядят знакомо. Лэнс просыпается и всматривается в собственные кисти перед собой. Ему снятся не свои руки под белой кожей. А другие. Совершенно другие. * Лэнс не понимает. Лэнс пропускает удар и летит на пыльные зеленые маты, и не особо обращает внимание, когда углы тренировочного зала крутит и меняет местами пол с потолком. Лэнс тонет в тени чужой нависшей фигуры напротив ламп и, не моргая, смотрит на зажимающие ворот его спортивной майки бледные кисти. Чужие пальцы отпускают ткань спортивной футболки, и Лэнс ведет за ними взгляд и не может поверить. Кажется, он слышит голос куратора, кажется, чей-то еще, Лэнс не помнит, потому что у Кита Коганэ руки, которые Лэнс видел так часто, что, кажется, знает так же, как свои собственные. Лэнс, блядь, не может поверить. Кит глупо моргает и переводит взгляд на свои кисти и, видимо, не понимает, почему Лэнс на них так пялится. И в нем больше от удивления и неуверенности, чем от реального раздражения, которое Кит вытаскивает вперед и пытается прикрыть им все остальное. А Лэнс собирает все картинки в одну. По кускам из рук и размытых отражений. Ночь за ночью. Как кучку цветастых деталек к навороченному лего-кораблику, к которому у него раньше не было инструкции. Это Кит, думает Лэнс. Его руки. Его. Руки. Твою мать. Лэнс уверен, что каждую ночь закрывает глаза, чтобы проснуться утром с куском из нескольких минут жизни Кита на сетчатке. Он бы сам такое не придумал. Он бы не придумал ничего, что было на самом деле реальностью. Ни в пять лет, ни сейчас. Он думает, что это невозможно. Думает, что так не бывает, но уже верит в то, что это правда. Может, потому что хочет быть причастным к жизни Кита, может, это все комиксы и желание быть кем-то особенным и уникальным. Охренительно крутым. Что-то типа сверх-способностей или типа того. Способность выглядит бесполезно по функционалу, но Лэнс думает, что она все равно самая лучшая. И все еще пялится на чужие руки. Ханк подходит и говорит «как ты», говорит «окей?» и помогает подняться. Лэнс переводит охреневший взгляд на Ханка и очень хочет сказать «не окей, ханк», или «это пиздец ханк», или «ты не поверишь, бро». Лэнса перекидывает с одной эмоции на другую, как шарик для пинг-понга между ракетками. Лэнс не может определиться с реакцией. Не может определиться со словами и, наверное, выглядит как человек, которого очень сильно приложили головой. Занятие продолжается, стрелки крутятся, а его сокрушительное поражение уже перестали пересыпать шепотом из рук в руки. Лэнс думает, как много ему надо будет рассказать Ханку. И разложить все еще раз самому себе. Лэнс думает, почему именно Кит. Думает, что расскажет Ханку чуть позже, а у Кита спросит о зубной щетке с бегемотом. У этого хмурого парня с маллетом реально была щетка с красным бегемотом? Боже, с ума сойти. * Но Лэнс не успевает сделать ни того, ни другого. * Вечером он теряет Ханка в коридорах и не находит к отбою, а ночью, когда засыпает, видит огромного робота под шестиугольными, как соты, ячейками голубого поля, видит Ханка, Пидж и изменившегося Широ, который пропадает на миссии «Кербер» еще до поступления Лэнса в Гарнизон, но который тепло улыбается ему с плаката в его собственной комнате. Теперь Широ немного другой, Лэнс даже не сразу его узнает с седой прядью и перегибом шрама через переносицу. А еще видит себя. Со стороны. Чужими глазами. Глазами Кита. А утром просыпается на два часа позже положенного, чувствуя, как чужая усталость оседает в костях и мышцах, чтобы узнать, что кадеты Холт, Гаррет и Коганэ пропали. Лэнс не удивлен. Лэнс засовывает в рот наколотые на вилку овощи, сидя за пустым столом в столовой Гарнизона, и не может избавиться от ощущения, что прямо сейчас пропускает что-то очень важное. Прямо сейчас его здесь быть не должно. Но не дает этой мысли слишком глубоко залезть под ребра и развалить его. * Сны становятся четче, продолжительнее и ярче. Но все еще без звука. Лэнс не все понимает. Скорее всего, очень многое, но это не важно, когда чужими глазами видит космос и роботов в виде гигантских кошек. Пять разноцветных роботов-кошек, которые собираются в одного огромного робота. Пиздец, думает Лэнс, когда просыпается, и не может перестать улыбаться. Он поднимает свои руки к лицу и думает, что они созданы для штурвалов космических кораблей. Штурвалов космических кораблей в виде разноцветных кошек. Он видел это. Блядь. Видел. Ему охренительно идет. Как Пидж зеленый, Ханку желтый и черный Широ. Еще ему интересно, как выглядит Кит. Он знает по красным защитным пластинам на запястьях, что его цвет — красный. Думает, что Киту подходит, и очень хочет увидеть его целиком. И Лэнс ждет, когда его ребята вернутся за ним. О том, что он, кажется, влезает по ночам в другую реальность и оседает в чужой сетчатке зрителем, Лэнс думает как о проходном билете в психушку. Лэнс сидит за партой один, потому что Ханка все еще нет, и заваливает очередной тест. Лэнс думает, что сходит с ума. Еще думает, почему другому Лэнсу достался корабль, а ему — нет? И Лэнс не знает, по какому адресу отправить свои претензии. И его это злит. * Слухи об исчезновении истончаются и окончательно исчезают через пару месяцев. Лэнс все еще в рыже-белой форме, а не в голубой броне. Все еще летает на симуляторах, а не в космосе. Только больше не думает, что ему пора пить таблетки, переезжать в мягкую комнату и завязывать рукава рубашки за спиной, потому что у его Кита действительно сгорел дом и отец, когда ему было шесть. Он узнает это от Вероники, которую попросил поискать информацию на бывшего студента «Кита Коганэ». У Ронни больше связей и возможностей. И Лэнс знает, как сказать так, чтобы она не смогла ему отказать. Только потом он не знает, лучше стало или все же нет. * В его зеркале живут тускнеющие изо дня в день копии Лэнсов Макклэйнов, но никто вокруг не видит разницы. Некому. А те, кто мог бы, до сих пор не вернулись. Но Лэнс все еще ждет. Не знает, как не. Боится перестать. * Кит под его веками раздражающе удивительный. Лэнс не всегда успевает даже понять, что происходит, потому что картинки сменяются слишком быстро. Чужие доспехи с фиолетовой меткой на груди под металлической броней разваливаются, как пирамидки из детских деревянных кубиков, под его кинжалом. И Лэнс не может поверить, что это где-то на самом деле происходит. Не может поверить, что он тоже где-то там в этом участвует. Только другой он. И не понимает, почему, блядь, за ним никто еще не вернулся. Кому отдали его синюю броню? А его самую фантастическую кошечку? Он ее видел только со стороны, но уже без ума. Так кому? * Лэнс иногда очень эгоистично хочет, чтобы в этой реальности, или как называется эта херня, не было ни робо-кошек, ни фиолетовых завоевателей, ни космических принцесс — ничего, если ему не нашлось во всем этом места. Тем более, когда он знает, как оно может выглядеть по-другому. Лэнс думает, насколько много расхождений у этих двух альтернативных Вселенных. Думает, что это очень похоже на игру «найди отличия на картинке», и не понимает, почему из всех возможных вариантов именно он становится той точкой несоответствия, одной из деталей, которые есть на одной картинке, но нет на другой. * Лэнс не хочет закрывать глаза по ночам. Потому что когда он их закрывает, его ждет увлекательный сеанс кино из оборванных кусков чужой жизни, в которой Лэнс тоже хотел бы участвовать, а не наблюдать со стороны. Ожидание, что за ним все же вернутся, превращается в кучу зачеркнутых дат и не влезает уже ни в одни блокноты, не вмещается ни в одно оправдание. Лэнсу интересно, видит ли хоть один из Китов его жизнь так же, как он видит чужую? Лэнс очень хочет, чтобы нет. Ему нечего показать, и он ненавидит это, поэтому старается закрывать глаза так часто, как только может. * Мы живем в такое время, где таблетки делают все: лечат, возбуждают, транслируют счастье, поднимают нас с кровати утром и кладут обратно под вечер. Пусть и ненадолго, но в пачке тоже не одна таблетка. Лэнс тухнет, как лампочка, под порцией снотворного и действительно не видит ничего и никого первые несколько дней. Но потом все возвращается, и полупустой пузырек летит в мусорку. Лэнс очень хочет как-то перенастроить свою связь и переключиться на другую частоту, если оборвать не получается. Почему он не может перелезть под веки кому-то другому? Горячей красотке, например? Но каждую ночь смотрит сквозь открытые глаза Кита и ничего не может с этим сделать. * Лэнс ужасно скучает по Ханку. И по Пидж. Даже по Киту. Своему. Очень скучает, если быть точным и не округлять. Прошло достаточно времени, чтобы можно было себе в этом признаться. Возможно, если бы он не видел их всех вместе каждую ночь, то было бы не так сложно. Лэнс думает, улыбаются ли так же в его реальности где-то там Ханк и Пидж? Так же им весело без него, как в другой реальности с ним же? Они чувствуют разницу? * С их исчезновения проходит чуть больше года, и Лэнс думает, что этого достаточно, чтобы окончательно убедиться: в этой версии реальности он вне игры. Может, он где-то в прошлых жизнях так облажался, что в этот раз его решили не включать в программу? Ему не хватает очков для прохождения на следующий уровень? Но тогда зачем показывать, что он пропускает? У Лэнса любви к небу и скорости хватило бы на несколько жизней и реальностей, но в этой ему не дали ничего, чтобы ее использовать. Это какая-то огромная несостыковка. Гигантская ошибка. Лэнс думает, что это тупо. В его ночь вмешивается чужой день, чужая жизнь, и Лэнс уверен, что в этом должно быть что-то еще. Что-то важное. Но ничего нет. Это его личный ад, где он топчет свой девятый круг и умирает от зависти, злости и тоски каждую ночь, штопая все за день, чтобы ночью было что разорвать. И снова, и снова. * На его доспехи падает фиолетовый свет, и где-то сзади Ханк помогает Широ подняться. Лэнс не знает, о чем они с Китом говорят, когда Коганэ держит его, другого его, с размазанными следами гари на лице в бело-голубой броне и сведенными от боли бровями, за руку. Лэнс вообще до этого не знал, что умеет так улыбаться кому-то, и если они с тем Лэнсом хоть чуть похожи, то у этой улыбки совершенно точно есть одна конкретная причина. И Лэнс думает, на самом ли деле он такой очевидный? Думает, видит ли это Кит так же ясно, как видит он сам? Возможно, да. Но, скорее всего, нет. Точно так же, как тот, другой Лэнс, не видит, как часто Кит зависает, смотря на него, не моргая. Лэнс думает, как бы разворачивались взаимоотношения у него с его Китом. Пришли бы они к тому же? Что вообще сейчас происходит с его командой, которая вроде как и не его, потому что, на минуточку, они за ним не вернулись, но Лэнс все равно думает о них, как о семье. Но он на Земле, а его место занимает кто-то другой, и, возможно, этот «кто-то другой» намного лучше, чем он? И когда Лэнс просыпается, возвращаясь в свою реальность, то эта слишком очевидная разница придавливает его к кровати многотонными плитами, проламывает кольца ребер, и Лэнс не находит в себе ни сил, ни желания встать, моргнуть или дышать. Его потолок обычный, белый, без голубых подсветок и стыков металлических пластин корабля. Лэнс думает, что было бы намного лучше, если бы он никогда не знал никаких альтернатив. Возможно, тогда бы ему нравилась его жизнь. Возможно, тогда у него был бы смысл открывать глаза.