Свято место. (ВЫШЛА КНИГА)

      «Где я…       Все мысли сбились в кучу, и их словно раздавили булыжником. Лежу на холодном полу в полной темноте. Оставленная всеми. Сверху падает чёрная вода. Хлюпает, ударяясь о пол. Мои глаза не могут уловить никаких движений, но я точно знаю, что здесь есть ещё кто-то.       Пахло так тягуче и душно — так пахнет земля после дождя, когда из неё, как из матери, выползают ребристые розовые черви. Мой нос утыкается в гнилой пол, и я чувствую, как этот сильный запах переполняет мои лёгкие.       Тот вопрос неправильный…       Кто я?       Помню что-то очень странное, чужое. Точно я видела дурной сон… или, что ещё кошмарнее, наблюдала со стороны за ужасами чужой жизни, прячась за стволами деревьев, трусливая и жалкая. Мне непонятно, как это вообще вместилось в мою голову. Глупо, но мне даже не было больно. Я не могла что-либо испытывать, так сильно сковал меня страх перед неизвестным будущем. Чёрная вода упала рядом со мной, и в крупной капле сверкнул свет. Как давно я не видела настоящее солнце? Как долго я здесь?       Кто я?       Воспоминания были такими разными, что я не могла понять, чьи они. Я видела много бумаги и чёрные чернила, буквы, идущие из-под ручки, улочки города… Небо. Голубое, красивое небо, которое мне так сильно нравилось. Я была нечаянным наблюдателем за чьей-то жизнью, озабоченным преследователем, что до дрожи боится показаться на глаза.       Но кто я?       Делаю судорожный вздох, ощущая странный холодок в горле. Это чувство напоминает мне, что я всё же существо живое и, наверное, фрагменты, возникающие в голове, мои.       Я — безмолвный свидетель собственной жизни. От ужаса и тревоги меня сильно лихорадит, и притягиваю колени к груди, желая согреться, но замираю, ошарашенная тем, что тело, скованное болью, не подчиняется мне.       Смутно помню, как меня притащили сюда. Кто-то подхватил тело под плечи и поволок по земле. Вокруг темно, мы двигались в ночи. Никто не видел, как моё тело волочили вдоль дороги, а потом и через небольшую рощу. Было больно, когда человек уставал и ветки деревьев царапали мою кожу. Ссадины и ушибы покрывали меня, как наросты тело умирающего от проказы. Мы избегали дома и ходовые тропы: человек много курил, и пепел падал мне на лицо. Я чувствовала, как льётся горячая кровь и пачкает землю. Но мне не было страшно, я даже не кричала. Листья были грязные, они облепили всё моё тело, будто желая сберечь в своём сморщенном коконе. А там, где лежал снег, после меня оставался алый след — почти красиво.       Затащили сюда и бросили, как ненужный мешок. Было ли это красиво? Я лежала на холодном полу, слушала, как капает тающий снег. Вокруг было темно. Не видно даже руки. Человек, что принёс меня сюда, молчал, но я точно знала, о чём он думал. Мы срослись единым узлом, стали чем-то большим — корни леса пустили путы в нас, навсегда соединяя и стягивая.       посадишь цветок в землю и ждёшь, как он взойдёт       но ведь ты схоронил семена, дурак.       и через время появится цветок над могилой своего же семени.       так взойду я над телом своим, чтобы прикоснуться к живому.       Марáн-афá!       Слишком много грязи. Надо будет отмыть (ся). Кое-как шевелилась, хотя окровавленное тело горело огнём. Это не боль, это… агония. Глубоко вздохнув, я приподнялась. Как давно я здесь? Что это за место?       Я не спрашивала, что меня ждёт. Потому что есть вопросы, у которых только один ответ. Мне не страшно умирать.       Не хочу дальше жить.       Боюсь, что эта жизнь продлится ещё немного».

***

      Купить: шесть мешков крупы (пшено), три мешка муки (у Салли по вторникам скидки), мешок сахара       сто упаковок чая       двести       мешок картофеля — 50 кг       Леви поглядывал на собственные записи и скептически прикидывал, как много придётся потратить денег. Раньше при закупках они просто заключали контракт, не проверяя цены. Но Леви так работать не желал. Он был достаточно скрупулёзен и жаден, чтобы вот так просто бросить кому-то такие огромные деньги.       Утром в субботу, когда едва рассвело, он направился на рынок, чтобы уточнить среднюю цену на нужный товар. Капусту раньше они закупали за шесть монет килограмм, и, если цена на рынке будет дешевле, значит, контракт с прежним поставщиком придётся разорвать. Кроме того, при покупке оптом цена явно должна быть ниже розничной… Леви чувствовал, как добровольно обрекает себя на математические муки.       И чувствовал себя отвратительно. В счетоводы он никогда не рвался. А ещё дико раздражал не ко времени шумный, бурлящий базар. Торговцы бегали вокруг, разнося что-то, кричали друг другу, люди толкались, от них пахло то едой, то чем-то затхлым. Узкие ряды мешали удобному проходу, а пузатые бабки, зовущие попробовать их «удивительные пирожки только из печи, сынок», вызывали желание прибавить шаг.       Если скорости Леви не занимать, то что делать с коммуникацией? В очередной раз подумав о том, что надо было всё-таки спихнуть эту работу на кого-то из молодняка, Леви зашёл в небольшой магазин.       Продавец — крупный дядька с оттопыренными ушами — резко поднял голову и широко улыбнулся. — Да-а?       В магазине было довольно просторно. Пол из деревянных, мелодично скрипящих досок, широкие окна распахнуты, и выходило хоть и холодно, но зато свежо. Вдоль стен, словно невесты на смотринах, стояли мешки с крупами.       Леви подошёл ближе, подцепил двумя пальцами шершавую ткань и пригляделся: пшено хорошего желтоватого цвета, чистое, пахло чуть-чуть сладко. — А вы рукой возьмите, — посоветовал продавец. — Зачерпните горстку и понюхайте.       Аккерман поморщился. Резко разжал пальцы. — И много людей туда руки суёт?       Продавец — торгаш опытный и, заметив, как исказилось лицо клиента, тут же покачал головой. — Что вы! Что вы! Да это я так… сейчас… Это свежая партия. Я только сегодня мешок развязал.       Он врал, и Леви это видел. Научен хаотичной и броской ложью молодых солдат. Да и, кроме прочего, лучшим учителем до сих пор остаётся его дурная жизнь. Но пшено выглядело действительно очень неплохо, а в сравнении с тем дерьмом, что они закупали прежде, — идеально. Он уже хотел было узнать цены, как торговец вдруг бросил куда-то в сторону: — Если надо помочь с выбором, зови.       Леви поднял взгляд и отметил, что магазин делился на два отсека, в одном были крупы, а в другом — ряд полок с пузатыми цветными баночками. Словно уловив его взор, продавец добродушно пояснил: — Жена заготовила варенье, вот и продаём. Не хотите глянуть? Хорошее. — Нет. Не хочу.       Торговец кивнул. Он сразу понял, какой человек перед ним. Этот вряд ли будет покупать варенье, но предложить надо было. От него не убудет. — Если куплю шесть мешков пшена, за сколько отдашь?       Обычно покупали половину. Ещё чаще — ничего.       Услышав вопрос, торговец аж побелел и судорожно стал высчитывать в уме итоговую сумму. — Думаю, если один мешок — сорок монет, то… эти шесть… — Двести сорок?       Серые глаза смотрели так требовательно, что мужчина медленно кивнул. Ч-чёрт, хотел накинуть ещё полсотни… — Именно так, сэр.       Это «сэр» было выдано на выдохе, как неумелый поклон перед барином, и выглядело так же смехотворно. — А что доставка? — не сбавляя требовательности тона, спрашивал Леви. — Сколько будет стоить доставка до штаба Легиона? Или надо самим?       …Сливовое и брусничное.       Малиновое и клубничное.       Красное, бордовое, фиолетовое.       Были ягоды — стали мёртвые узники стекла.       Между банками с вареньем небольшие пропуски и видно, как в другом отсеке ходят покупатели, как лихо пытается накрутить цену торгаш. Видно, как из распахнутых окон в зал влетает снег и оседает на подоконнике, как Леви Аккерман присматривается к крупам и морщится, просчитывая сумму.       Когда она видит его чёрные волосы, то чуть отодвигает рукой банку с малиновым вареньем и ждёт, пока он заметит её. Леви делает это сразу.       Рыжие волосы Гретхен спрятаны под косынкой, но он видит, как выпавшая прядка отражается в стекле банки. Гретхен смотрела на него пару секунд, а потом сделала шаг назад и скрылась из виду.       Показать. Поманить. Ждать.       Леви не хотел играть роль, которую ему отвела Гретхен, он вообще не хотел… ничего. И если эта девица думала, что он подойдёт к ней, то она полная дура. Леви бы никогда.       Сказав продавцу, что за товаром придут солдаты, он вышел из магазина. На улице стало чуть теплее, а солнце уже во всю сияло на сером, зимнем небосводе. Январское солнце — ирония над живыми. Белое пролитое пятно, из которого вытекают словно бы молочные лучи.       Леви категорически разучился уже ненавидеть. Потому что вся эта бурлящая, выплёскивающаяся из создания злоба ни к чему уместному не привела бы. Ненависть провоцирует мстительность. А Леви — это же не старый маразматик, чтобы вынашивать за спиной острый клинок для потенциального врага? Слепленная из обречённой усталости сила никогда не была орудием его же ненависти. Убивать титанов не потому, что внутри клокочет пунцовая, острая ненависть… а ибо: не слезай с тропы, для которой и создан.       Но были вещи, которые вызывали у Леви ощущение колющей неприязни. Когда хотелось задержать дыхание, выдержав непроизвольную паузу, прям как в зрительном зале, когда актёр на сцене сбивается и начинает имитировать игру и хочется вопросить: господи, что за хуйня? Грязная чашка, на которой остался коричневый след от чая, обляпанные сапоги после дождя, слишком громкие голоса, солдаты, не умеющие слушать приказы и искренне считающие себя самыми умными… и прочее, и прочее. Список вещей, вызывающих у Леви тягучее чувство раздражения, занимал добрую пару страниц. А на второй размашистым курсивом было бы обязательно указано, что капрал не выносил надоедливых мук, не знающих, когда остановиться.       …И он развернулся так резко, что Гретхен, выходящей из магазина вслед за ним, пришлось откинуть голову назад и замереть на пороге, поражённой его раздражённым выражением лица. Но через мгновение и пару глубоких вздохов она взяла себя в руки и даже попыталась изобразить неумелое удивление от встречи.       господи, что за хуйня?       Леви не рассматривал варианта свалить подальше, ему же не тринадцать, чтобы убегать. У него дела, список необходимого и больше тридцати лет жизни за плечами — достаточно для того, чтобы не вести себя, как умалишённый мальчишка.       И он вскинул голову, замечая, что Гретхен стоит на ступеньках, а он — внизу. На ней длинное чёрное платье и чёрное пальто, но косынка на волосах — белая. Одета просто, даже бедно, но от её лица исходило глубокое благородное сияние.       Белое зимнее солнце.       Раскроенное и живое.       А Леви — не любитель говорить первым, но говорить здесь мог только он. — Надеюсь, дурачество в магазине, вызвано только твоим хорошим настроением, а не попыткой привлечь внимание.       Широкие брови девушки удивлённо поползли вверх, она опустила ладонь в небольшую сумку и достала толстый блокнот. — «странно, что мы вообще встретились» — Все едят, — сухо обронил Леви. — Можно ли считать совпадением встречу в магазине? Вряд ли.       Гретхен перелистнула страницу. — «обдумал моё предложение?»       У него уходит секунда, чтобы понять: эта девица была настолько самоуверенна, что считала свою просьбу пожить какой-то срок в штабе предложением. Эта беззаботная наглость заставила его пару секунд молча наблюдать за её самодовольным лицом. А потом — на выдохе, устало: — Не имею привычки тратить время зря. — «я уже говорила, что чистоплотна и умею неплохо готовить чай. это будет выгодная сделка»       Он мысленно усмехнулся. Говорила. Было что-то печальное в этой злой иронии. Но девушка, казалось, даже не придала этому значение. Перелистнула страницу ещё раз. — «неделя — максимум, слово даю». — Для меня, — пауза, Леви опустил взгляд, — интересы Разведки — это первостепенная задача, и здесь…       Замолчал, заставленный врасплох. Гретхен внезапно спустилась ниже, поравнявшись с ним. Хотя нет… была она немного ниже его, но держалась так чинно и уверенно, что будто до сих пор осталась на ступеньках вверху. Подняла раскрытый блокнот, выставив написанное прям перед его глазами. — «умоляю вас!»       Леви тряхнул головой: до сих пор терпеть не мог все эти жалкие мольбы, терзания несчастных. Так на паперти сидят нищие, вытянув руку. Так в Подземелье молят матери, выпрашивая еду для своих орущих детей.       И он уже хотел было отрезать все пути и сказать, что тема закрыта — сейчас и впредь, но вдруг заметил странное: в руках Грет не было карандаша или ручки. Леви внимательно посмотрел на девушку. — Ты же не… — с лёгкостью выхватил у неё блокнот и стал быстро его листать, чувствуя, как внутри плавно вздымается что-то тяжёлое и злое.       «вы даже не заметите это»       «обещаю, что не буду путаться под ногами!»       «нет, вы не правы, я не пытаюсь вас подкупить»       «просто неделю и вы больше не увидите меня»       Серые глаза невольно расширились. Это было уж чересчур… — Ты, что… — он медленно поднял взгляд на неё, пытаясь разглядеть на девичьем лице крохи стыда. — Написала себе речь заранее?       На её лице не изменилось ничего: не закусила нервно губы, сгорая от стыда, не поморщилась, не покраснела. Так и стояла перед ним — в шаге от него — сияющая какой-то беззастенчивой силой.       (Леви, честно говоря, будет настоящим дураком, и очень нескоро сможет осознать и суть этой силы, и сам, никогда неподвластный ей, будет молчаливым свидетелем того, как она вызывает ненависть и создаёт истошную человеческую зависть.)       Любой бы человек устыдился или просто отвёл взгляд, Гретхен же обиженно дёрнула нижней губой и протянула руку за блокнотом. Когда вещь оказалась у неё, она просто отлистала ещё несколько страниц, достала из кармана карандаш и торопливо вывела: —  «я думала, у нас будет мало времени и ты не захочешь слушать».       Он вначале замечает это острое «слушать», потом — как резко исчез тон мольбы. Кажется, подготовка была нужна ей, чтобы отодвинуть гордость в сторону и опуститься до унизительного. И такая хитровыебанная, совершенно дикая манера поведения, от которой сразу же хотело избавиться любому мудрому человеку, дабы не впутываться в пучину обмана, показалась ему кривым отражением солдатской прямолинейности. Гретхен знала, чего хочет, и была готова играть по крупному, только бы всё получить. Лишённая речи, она прекрасно осознавала, что в этом мире снисхождения ждать не стоит и вырывала удачу зубами.       Леви вдруг увидел не молодую женщину, а уличную кошку, что всю жизнь боролась за тёплое место и рвала когтями любую случайно пойманную добычу.       Мелкий колючий снег падал ему за шиворот, морозя шею. Леви тряхнул воротник и заметил, как, расстраивая, снежинки оставляют тёмные пятна на плечах его пальто. Странно — сколько раз видел такое, но никогда подобное не возвращало ему спонтанное воспоминание и не вызывало минутную тишину, в которой не было ни слов, ни мыслей, ни-че-го.       …И мать, стоящая перед ним в пуховом платке, дрожала, как веточка под тяжестью снега. Женщина протянула руку и поманила его к себе, умоляя, чтобы он не гулял так долго, а то ей пришлось искать его целый час. Ему стыдно, очень стыдно, и он, хватая её тощую руку, видит, как посинела от мороза кожа матери. Холодно и больно внутри. Леви крепче сжал её ладонь, и они пошли домой, сминая ботинками грязный снег.       Он почувствовал, как его словно вытолкали из воспоминаний, и даже сделал вздох — ибо ощущение было такое же, как и при погружении в ледяную реку и срочно требовался воздух.       Снова посмотрел на Гретхен, её светло-голубые глаза — река, скованная льдом. У матери были практически такие же. Блять. — Идём, — велел Леви.       Развернулся и двинулся по рынку в сторону выхода, легко маневрируя мимо торгашей и магазинчиков. Гретхен послушно шла за ним, боясь отстать, но, хоть Леви и двигался очень быстро, она прекрасно знала это место и почти не отставала.       Да и знала, куда он её ведёт, и чувствовала себя ребёнком, которого будут ругать.       Когда они вышли с рынка, то Леви сделал ещё несколько шагов по улице, что шла в обход более-менее крупным постройкам и поднималась к месту, где ничего не могло загородить Стену.       Гретхен даже немного удивилась: Стена была видна и на рынке, впрочем, здесь вид открывался куда лучше. Вокруг — мелкие дома, улочки, что петляли и обрывались, тонкие вены городского ручья, что ныне был покрыт льдом, а впереди, закрывая всё это каменными объятиями, возвышалась Стена. — Те, кто живут в штабе, имеют пугающую необходимость рисковать жизнью и выходить наружу, — капрал не смотрел на Гретхен, очевидно, полагая, что это лишнее. Его взор был обращён к Стене. — Да, есть и гражданские, но это те люди, без которых мы не можем: врачи, повара, даже ветеринар… Штаб скорее развалится, чем станет подобием постоялого двора, — Леви вздохнул. — Эрвин точно не допустит такого. Поэтому больше не трать ни моё, ни своё время.       Он чувствовал её взгляд на себе; прекрасно видел, как горят голубые глаза, как сосредоточенно внимание. Она ловила каждое его слово, жадно прислушиваясь к интонационным переливам. — Твоя навязчивая идея ни к чему не приведёт, — изрёк Леви. — Оставь её.       И он опустил взор, чтобы рассмотреть её лицо ещё раз. Красивое, белое лицо, обращённое к нему и сияющее степенной уверенностью в правоте. На мгновение Леви показалось, что Гретхен смиренно приняла его слова, а потом он заглянул в сверкающие бледно-голубые глаза и коротко выдохнул, понимая, что эта его мысль — хуйня.       Ни черта Гретхен не приняла.

***

      «Царапнула пальцами пол. Кажется, это всё же какая-то землянка. Чем дольше я здесь, тем яснее соображаю. Прошло три дня. Мне не давали ни еды, ни питья. Я лежала в луже собственной мочи и не могла даже сдвинуться. Из меня будто вытащили разом все силы, мысли или желания, оставив слабую оболочку. Я же была кем-то… до?       А что могло быть «до», если всё былое — это слепленные наспех дрожащим разумом воспоминания?       Меня бросили одну, но не умирать. О, я это точно знала. Мне надо было выжить, чтобы они были уверены в том, что я умерла. Поэтому я жду палача. Человек, который принёс меня сюда, обязательно вернётся. Жутко осознавать, что он даже не боялся: вдруг меня найдут. Значит, были и другие. Я не первая…       Кто я?       Что-то тихо скрипнуло, и на меня упал свет. Это было так красиво и сильно, что я физически ощутила на себе белый луч солнца. Задрожала, прижимая к себе окровавленные колени.       И вошёл человек. Я знала эти шаги. Знала запах, исходящий от него: холод зимы, крепкие сигареты и кровь. Но он не пугал меня, а, скорее, вызвал чувство странной радости, я даже чуть привстала вопреки слабости в теле. Захотелось кинуться на этого человека и прижаться к нему, моля о смерти.       Такова жизнь. Человек, стоящий рядом, вдруг достал нож и крепко обнял меня за плечи. Когда чёрная вода упала снова, увидела, как капля задела острие клинка, и эта секунда показалась мне такой долгой и прекрасной, что я задержала дыхание. Нож мягко вошёл в мою грудь чуть выше сердца, и дыхание с шумом вышло из рта. Вместо крика было шелест ветра. Вместо борьбы — слабое тело, опадающее на руки убийцы.       О, кровь, падающая на грязь, станешь ли ты цветком?       Он бил снова и снова, оставляя в моём теле глубокие раны, а я так и висела на нём, чувствуя только блаженный восторг от финала. Человек уронил нож и схватил меня за шею, пытаясь проверить пульс. На мгновение наши взоры встретились.       В голове вспыхнули строки, написанные мной ещё в детстве:

чёрная печать сорвалась с письма: навсегда ухожу я, друзья.

      Человек сжал мои волосы, заставляя это тело изогнуться под его волей, и взмахнул рукой, проводя ножом по жертвенному горлу. Забурлила, выливаясь из раны, кровь, полилась она по телу, простирая свои руки к сырой земле.       зародились первоцветы.       И я умерла».