X
22 июня 2022 г., 22:47
Именно в те тяжёлые для архангела дни, что довелось ему провести в Валашском княжестве в Средние века, мучительные и для тела его и для души, он по-настоящему понял, прочувствовал сердцем, что тяжела, как проклятие, человеческая ноша и порой, чтобы вынести её, силы нужны нечеловеческие… В один из них, под вечер, он вышел в сад, который располагался на заднем дворе замка, в отдалении от его центральных частей, и был уединённым местом. Природа всегда помогала архангелу выносить земную жизнь, облегчала её тяготы, и, перестав искать помощи у Бога, он искал её у матери всего живого.
Наступила осень, но под жарким южным солнцем растения ещё даже не начали увядать и менять зелёный летний наряд на осенний. Погружённый в тяжёлые думы рыцарь, бродящий по саду, вдруг был отвлечён от них жалобным мяуканьем, которое могло растрогать самое чёрствое сердце. Габриэль направился туда, откуда оно раздавалось, и скоро обнаружил маленького котёнка, который, взобравшись на тонкое деревце, не умел спуститься и звал на помощь добрую душу. Мужчина собрался подойти к нему и помочь бедняге, но услышал невдалеке знакомые шаги. Даже если бы Габриэль не узнал походку князя, то почувствовал бы его приближение. Не желая встречаться с ним, он скрылся за высоким и густым кустарником, так кстати оказавшимся рядом, ожидая, пока Дракула пройдёт мимо.
Господарь появился, и лик его был поистине демоническим: лоб напоминал о буре в безлунную ночь, в глазах — адский пламень, губы сжаты неумолимой жестокостью и печать бездны на лице. Его шаг был стремителен. Он скорее летел, чем шёл по земле, меча взглядом молнии, которые, казалось, могли поразить всё живое, рассекая воздух так, что его длинные тёмные волосы развевались за его спиной ветром, создаваемым его несущимся движением. Рыцарь был уверен, что Дракула не обратит никакого внимания на мяуканье и просто не заметит котёнка. Тем более Габриэль был удивлён тем, что князь, напротив, не остался безучастным к беде малыша и не прошёл мимо. Он остановился, подошёл к дереву и снял с него котёнка, причём сделал это бережно, чтобы не причинить боль маленькому тельцу, и, посадив его, прекратившего мяукать, на траву, несколько раз с улыбкой погладил пушистый серенький комочек, проведя своей красивой рукой по его головке и шубке:
― Как ты здесь оказался, дурачок?
По-видимому, котёнок отвлёк его от тёмных мыслей, и он был рад хоть на короткое время вырваться из-под власти сладострастного ада, терзающего его душу демонами дьявольских страстей.
― Марик! Марик! Ты куда подевался?! Куда убежал?! ― вдруг послышался встревоженный детский крик. ― Марик! Марик! Где же ты?! ― И из-за деревьев выбежала девочка лет семи-восьми. Это была внучка кормилицы князя. Увидев Дракулу, она смущённо остановилась, по-видимому не ожидая его здесь встретить, а затем неловко присела перед правителем, склонив русую кудрявую головку. Несмотря на то что лицо доминуса Валахии прояснилось и уже ничем не напоминало демоническое, а взгляд потеплел, в голубых глазах ребёнка была опаска.
― Ты ищешь котёнка, Крина?
― Да, ваше в-высочество.
― Вот твой питомец, возьми его. ― Владислав нагнулся, осторожно поднял котёнка и передал его девочке. Она радостно прижала его к себе и, ещё раз присев, убежала.
Как только девочка с котёнком исчезла, на на минуту просветлевшее лицо Дракулы вновь надвинулись тёмные тучи и оно снова стало огненно мрачно, как небо перед битвой Армагеддона. И князь быстро не зашагал, а унёсся прочь, скрывшись из виду.
Габриэля поразила картина, свидетелем которой он стал. Прежде он не встречал настолько сложных, таких многогранных, таких противоречивых натур. Дракон словно представал во множестве совершенно разных обличий, среди которых были как ужасные и отталкивающие, так и пленительные и прекрасные, могущие резко сменять друг друга. Князь Валахии почитал себя не просто человеком, а существом высшим, не имел никаких авторитетов и ни во что не ставил ни религию, ни мораль, будучи сам себе судьёй. Относился с сатанинским презрением к человеческому роду, был крайне циничен и, казалось, для него не было ничего святого, при этом ему были свойственны мудрость и справедливость, и, наказывая за нерадивость, он воспринимал с пониманием и снисхождением ошибки, совершённые по неопытности, и невольные проступки. Несмотря на свой свирепый нрав, мог простить провинившегося, если видел, что им двигали благородные мотивы. Ненависть, мстительность и безжалостность его не знали границ, но такими же были щедрость, расположение и благоволение. Он был способен на страшные вещи, от которых стыла в жилах кровь и поднимались дыбом волосы у самых нечувствительных, но также отличался великодушием, оказывая его тем, кого считал достойным этого. Никогда не забывал ни сделанного ему зла, ни добра, как бы незначительно последнее ни было, никогда и ни у кого не оставаясь в долгу. Ценил даже мелкую услугу, чего не замечали иные венценосцы, принимая как должное. Умел быть благодарным. Его крайнее себялюбие соседствовало с заботливостью. Грубость с тонким чувством прекрасного. Неистовство и неумолимость с чуткостью и обострённым восприятием. Как в человеке могли уживаться столь несовместимые качества ― дьявольская жестокость, получение удовольствия от причинения мук и доброта и нежность души? В человеке ли? Не был ли он в самом деле сыном светоносного Люцифера ― самого прекрасного, самого мудрого, самого любимого Господом архангела, падшего и ставшего Сатаной, повелителем Тьмы, с которой в мир вошло Зло?
***
Господарь продолжал безумствовать. И как ни было Габриэлю тяжело, ему вдруг подумалось, что, наверное, князь вёл себя подобным образом, только в ребяческом проявлении, в детстве, когда он не получал желаемого, или, в том случае, если он не знал отказов, вёл бы себя так, если бы не получил. И хоть рыцарь чувствовал себя грешником, чья душа переносила пытки моральные, а тело — чувственные, эта невольно посетившая его, внезапная мысль чуть тронула его губы печальной улыбкой. Для архангела, существа древнейшего, хоть у него и не было возраста, появившегося до начала времён, пусть и принявшего человеческую форму и во многом превратившегося в человека, все люди в определённом смысле были детьми. Вернувшись поздно вечером в замок, после того как провёл целый день, от зари до зари, в городских казармах, до изнеможения тренируя набранных из горожан и крестьян новобранцев, пополнивших господарскую армию, маршал Святого Ордена встретил в коридоре кормилицу князя, идущую от Дракулы. За последние несколько недель она постарела на десять лет. ― Ах, мессир Ван Хельсинг, я просто не знаю, что делать… Не знаю, ― воскликнула бедная женщина, бросаясь к нему, утирая красные, заплаканные глаза платком. ― Не знаю, что с ним случилось! Он на себя не похож! Никогда прежде с ним такого не бывало! ― Элена, прошу вас, успокойтесь, ― попытался утешить её Габриэль, ласково взяв за руку. ― Я уверен, это временно и болезненное состояние у вашего молочного сына, что бы ни являлось его причиной, пройдёт. ― Ах, дай то Бог, ваша милость! Дай то Бог! Я уже все глаза выплакала! Пойду, помолюсь, ― сказала Элена. Габриэль участливо сжал её руку: ― Крепитесь! Всё будет хорошо! Я уверен в этом! Женщина словно почувствовала поддержку, переданную касанием рыцаря, и, благодарно кивнув, охая и причитая, удалилась, чуть приободрённая разговором с ним. Габриэль решил сделать ещё одну попытку повлиять на князя и пошёл к его покоям. Стража пропустила его без слов. Господарь не изменил своего прежнего распоряжения впускать к нему маршала Святого Ордена в любое время дня и ночи. Габриэль нашёл Дракулу совершенно пьяным, находящимся в компании нескольких опустошённых, одной початой и пары закупоренных бутылок. Ни жестокости, ни объятия любовниц не принесли ему облегчения, и теперь он прибег к помощи вина, надеясь найти в нём забвение. Князь словно не заметил прихода Габриэля. Он сидел, пошатываясь, опираясь локтями о столешницу и опустив голову вниз, не обращая на него никакого внимания. Едва ли был какой-либо смысл говорить с ним, пребывающим в таком состоянии, всё же рыцарь обратился к нему: ― Мне нужно поговорить с тобой. Дракула медленно, словно веки его были наполнены непосильной тяжестью, поднял на него мутные, осоловевшие, казавшиеся ничего не видящими глаза. Габриэлю было больно видеть его таким. ― Чтоо т-тебее н-надо?.. ― проговорил он, едва ворочая языком, и рыцарю показалось, что он не узнал его. Он подумал, что князь вряд ли мог понимать то, что ему говорят, но ради Элены решил попытаться. ― Влад, несмотря ни на что, я твой друг. Ты не хочешь меня видеть, запретил мне появляться перед тобой, но я, даже рискуя оказаться в пыточной, не могу безучастно смотреть на то, что с тобой творится и что ты творишь, не могу смотреть на твою плачущую кормилицу! Это должно прекратиться! Дракула, слушая рыцаря, пьяно, презрительно ухмылялся, отвернувшись от него и глядя на горящий в камине огонь, а когда он закончил, оскорбительно расхохотался, отбросив голову. ― Для того, чтобы, как ты называешь ЭТО, прекратилось ты должен или любить меня, или убить, отважный герой, великий святой воин… ― На удивление уверенно сказал он в ответ с кривящей его губы демонической ухмылкой, словно и не было заплетающегося языка минуту назад. — Лишить меня жизни или возлечь со мной… На сладостное ложе любви… — завершил он, улыбаясь и качая в руке бокал из богемского стекла, рассматривая его, устремив невидящий взор в пустоту, и вновь пьяно расхохотался. Габриэль пропустил это мимо ушей, будто и не слышал. — Ты истязаешь врагов, тех, кто посмел выступить против тебя, не покориться тебе или преступивших твои законы, но за что ты мучишь женщину, заменившую тебе мать и любящую тебя, как родного сына? Посмотри, она на глазах постарела. Эти слова достигли цели: господарь болезненно поморщился, но демон в нём так легко не сдавался. — Я не мучу её, я мучу себя… Вернее, это ты меня мучишь… — заявил он с очередной дьявольской ухмылкой. — А муча меня, мучишь её… ― Влад… Ты ведёшь себя как злобный, жестокий ребёнок… Дракула вдруг резко вскочил из-за стола, схватившись за его край и едва удержавшись на ногах. ― Убирайся! Если ты и в самом деле не хочешь оказаться в пыточной! Не испытывай моего терпения! Мне невыносим твой вид, твой голос! Разве ты не видишь этого???!!! Это ты! Ты всех нас мучишь! Ты!!! Меня! Её! Себя! Всех! — закричал он в исступлении, страшно сверкая глазами. Габриэль видя, что всё бесполезно и никакие увещевания не повлияют на сына Дьявола, лишь приведут его в ещё большее бешенство, что может окончиться плохо для многих, опустил голову и тяжело вздохнул, вынужденный оставить его, так ничего и не добившись. Когда рыцарь ушёл, Дракула без сил повалился обратно на стул, измождённо закрыв глаза. ― Габриэль, Габриэль… ― прошептал он, словно в бреду, смакуя нежную мелодичность этого красивого имени, а затем в ярости смёл опустошённые им бутылки со стола, разбив при этом бокал, из которого пил. ― Дьявол! ― Он приподнялся, чтобы дотянуться до другого, стоящего на подносе, но потерял равновесие, и, чтобы не упасть, опёрся рукой о стол, поранив ладонь об осколки. ― Проклятие! ― Дракон поднёс дрожащую руку ко рту и слизал текущую по запястью кровь.***
Валашский князь почти перестал есть и спать. Слуги в замке опасливо перешёптывались по углам. Всего за пару дней Дракула ужасно исхудал. Щёки его впали, ещё чётче обозначив высокие скулы, которые теперь казались высеченными в мраморе, а большие глаза стали огромными, болезненно сверкая тёмными звёздами. В лице его не осталось ни кровинки, но губы не побледнели, горя ярким кармином. Черты заострились, но дурманящая красота его стала ещё более опьяняющей, почти ослепительной. Господарь имел вид опасного, но прекрасного демона, которого иссушили не голодание и недостаток сна, но сжигавшая его неутолённая страсть. Он не отвечал на письма иноземных государей, отказывался встречаться с их посланниками, забросил государственные дела, не принимал участие в управлении княжеством, перестал следить за порядком в стране. Это могло стоить ему трона. Силы Габриэля поддерживала лишь одна надежда: что обстоятельства всё же заставят Дракона образумиться, перестать безумствовать и взять себя в руки. Не могло быть иначе. И он не ошибся. Так и случилось. Султан начал очередную кампанию против Валахии, и едва князю было доложено о новом походе османов на его земли, он тут же пришёл в себя, будто кто-то перевернул страницу в книге, открыв новую главу. Владислав вдруг резко успокоился, приказал подать себе сытный ужин, а отужинав, удалился в опочивальню очень рано, чтобы восстановить целительным сном ослабленные неистовствами силы. Поднявшись утром следующего дня, он был бодр, словно и не предшествовала этому утру череда бессонных ночей. Узнав об этом, Габриэль перевёл дух. За много дней он впервые посетил храм, чтобы вознести Богу благодарность. Дракула вернулся к управлению государством и, готовясь отразить очередное нападение турок, немедленно собрал военный совет, на котором, конечно, присутствовал и командующий армией Святого Ордена, будущей участвовать в предстоящих сражениях. Господарь, обсуждая план боя, вёл себя с ним как ни в чём не бывало, доброжелательно и ровно, словно драматический период их взаимоотношений был вычеркнут из времени, которое рыцарь провёл в Валахии. Правда, всё же, как показалось Габриэлю, избегал смотреть на него. Воин Святого Престола внёс несколько предложений касательно расположения частей армии перед началом сражения и тактики ведения боя, которые были одобрены и высоко оценены правителем Валахии.***
Маршал Святого Ордена, закованный в латы, готовый выехать на поле боя, шёл, предшествуемый оруженосцем, несущим его латные перчатки и шлем, увенчанный пышным султаном из белых и алых перьев, символизирующих нравственную чистоту и кровь Христову, к выходу из своих покоев. Но, когда военный слуга рыцаря протянул руку к входной двери, собираясь открыть её перед ним, она отворилась и в комнату вошёл князь. Он сделал по-монаршему величавый знак отступившему с поклоном оруженосцу оставить его с его господином наедине. Тот ещё раз поклонился и вышел. Габриэль был удивлён тем, что на князе были роскошные, отделанные золотом, парадные доспехи, ослепительно сиявшие даже не будучи освещёнными солнечными лучами, и багряный плащ с широкой золотой каймой, словно он собрался на торжество, а не на битву. Дракула выглядел как король, одетый для праздника, не хватало лишь венца на его голове, которую он нёс всегда столь гордо. Господарь был царственно прекрасен. ― Может, мы сегодня видимся в последний раз, Габриэль, ― без приветствия сказал он с кривой усмешкой, глядя в глаза командиру орденской армии. ― Вполне возможно, в этом сражении я буду убит. Убитым можно быть в любом сражении, разница в том, что прежде я не хотел быть убитым… ― И Ван Хельсинг с ужасом прочёл в глазах воеводы, превратившихся в чёрную бездну без проблеска света и кажущихся уже не принадлежащими этому миру, намерение дать убить себя. Сердце рыцаря резко сжалось в груди, причинив ему острую боль, словно это его, а не сердце князя пронзил вражеский меч. ― И я решил на всякий случай попрощаться, ― говорил Владислав. Габриэль сжал рукоятку висящего на его бедре меча так, что её края глубоко впились в кожу. ― Ты причинил мне зло. ― Теперь правитель Валахии не отводил взгляд от лица рыцаря. Напротив, он смотрел на него, не мигая, прожигая огненным взором, будто пытался выжечь его образ в памяти так, чтобы унести его с собой и в смерть и в посмертие… ― Но твою помощь в защите Валахии от османов и успешному противостоянию ордам Мехмеда нельзя переоценить. Моей земле ты принёс благо. Я не могу не признать этого. Я и мой народ благодарны тебе за это. Валахия обязана Риму, Святому Ордену и лично тебе, великий христианский герой, и я хочу, чтобы ты передал мои слова твоим руководителям в Ватикане. Прощай, если нам больше не суждено увидеться. Вопреки всему, теперь я всё же рад, что нам была предначертана встреча… Это всё, что я хотел тебе сказать. ― Несмотря на свои слова Владислав продолжал стоять, будто окаменев, и смотрел на ватиканского военачальника, словно не мог принудить себя оторвать от него глаза, а затем резко повернулся к выходу. Рыцарь ощутил свою душу одиноким листком, сорванным жестоким, холодным ветром с ветки, подхваченным и унесённым леденящим порывом в вихрь тьмы. Мир поплыл перед его глазами, он пошатнулся… Габриэль знал, скорее почувствовал, что, если сейчас не остановит князя и не заставит его отказаться от того, что он решил сделать, то больше уже не увидит его живым. Он понял, что он был облачён для своих похорон, а княжеский венец возложат на его голову во время церемонии погребения. Дракула сделал шаг к двери, но в это мгновение сильные, слегка дрожащие руки обернули его обратно, тёплые, мягкие ладони обхватили за щёки. ― Ты не должен умереть, Влад! Нет, ты не умрёшь! Как? Как мог ты решить дать убить себя??? Как ты мог не подумать об Элене??? ― воскликнул рыцарь. ― Габриэль, если я не получу того, чего жаждет моя демоническая душа, если ты не будешь моим, я утрачу разум! А со мной такого не может произойти! ― Взор Дракулы блеснул дьявольской гордостью. — И для Элены моя смерть была бы предпочтительнее безумия. Ей бы легче было видеть меня мёртвым, чем сумасшедшим. — Глаза Владислава наполнили безграничная печаль и обречённость, а затем Габриэль увидел в них боль и покорность судьбе. Князь ждал ответа. Но не получил его. Вместо него горячие, чуть дрожащие губы маршала Святого Ордена замкнули его уста поцелуем.
