Полёты

***

Франкенштейн бесшумно зашёл в комнату, и она сразу наполнилась теплом. Несмотря на то, что контракт они заключили не так давно, человек прожил в этом доме уже достаточно долгое время. Вот только Рейзел всё равно никак не мог привыкнуть к этому новому ощущению. Раньше вокруг него не было никаких других эмоций – во всём поместье был только он сам и прислушивался только к собственному восприятию. Теперь же в каждой доселе незаметной мелочи он чувствовал присутствие Франкенштейна. В голове человека постоянно роились какие-то мысли, и если их он ещё ухитрялся, находясь рядом с Мастером, загонять в самый уголок сознания (зачем – боялся помешать?), то чувства свои прятать так и не научился. Рейзелу это было незнакомо: он никогда прежде не смотрел на мир под другим углом. Но сейчас, когда, не контролируя свою способность, он считывал впечатление Франкенштейна по отношению ко всему, что происходило, он сам первое время не мог понять, где среди всего этого запрятано его собственное восприятие. Рейзелу не было свойственно обладать столькими эмоциями сразу, человека же они переполняли постоянно. Сперва его это смущало, сбивало с толку. Теперь же ему было интересно. Франкенштейн мягко закрыл дверь, отчего взвившиеся было белоснежные занавески плавно опустились вниз. Рей привык смотреть на мир через маленькое окно, и этого ему было достаточно. Со стороны могло казаться, что он день ото дня проводит в бездействии, но это было не так. Будучи высшим разумом, Рейзелу приходилось каждый день, каждый миг прогонять через себя энергии и подавать в мир необходимые импульсы, чтобы сохранить его в балансе. Эта добровольная отшельническая жизнь позволяла ему проживать каждый день с наименьшим уроном для себя. Чем меньше усилий он прикладывал физически, тем больше энергии у него оставалось на выполнение своего долга. Даже созерцание природы из окна было своего рода прихотью: для осуществления своей работы ему не было необходимости наблюдать за тем, как ветки деревьев нежно сплетаются друг с другом в ласковом прикосновении, не нужно было слушать стрёкот сверчков, которые запевали свою песню, лишь только солнце опускалось за горизонт, не нужно было ощущать на лице легкие поглаживания ветра, который грациозно раздувал прозрачные занавески и с трепетом заигрывал чёрными благородными волосами. Для Рея уже и эта ситуация имела миллионы различных оттенков и приносила ему хоть и небольшое, но самое настоящее земное удовольствие. Франкенштейн негромко подошёл и замер за спиной в почтительном поклоне. Но теперь… Теперь всё было по-другому. Однажды появившись в его доме, человек не выходил из его головы, не давал ему покоя. Франкенштейн не хотел лишний раз тревожить Мастера и в своём человеческом понимании навещал его довольно редко, всё время пропадая в другом отсеке здания или вообще за его пределами. Но Рейзел чувствовал его рядом постоянно, и с каждым днём в нём всё сильнее загоралось желание стать таким же: живым и непосредственным, стоять не у основ этого мира, но и внутри него. – Доброе утро, Мастер, – тихо произносит Франкенштейн, и его голос буквально сливается с робким шелестом ветерка. Он пытается звучать спокойно и деликатно. Но в его ауре чувствуется что-то другое. – Хотите чаю? – как всегда вежливо осведомляется он. Рейзел молчит. Он знает, что Франкенштейн и без слов угадает его мысленный ответ. За спиной с негромким позвякиванием подъезжает тележка, и комнату наполняет приятный запах свежего, ароматного чая. Человек элегантно наливает горячий напиток и еле заметно кашляет… Что-то с ним не так. Вопреки своему обыкновению, Рейзел поднял взгляд на Франкенштейна. Тот в почтительном поклоне протянул ему изящную фарфоровую чашку, но в следующую секунду на его лице промелькнуло одномоментное мученическое выражение и чашка, выскользнув у него из рук, полетела вниз и с гулким звоном разбилась о твёрдую, лакированную поверхность. – Простите, господин! Рейзел чувствует, как по телу Франкенштейна разливается бессознательная паника. «Накажут, побьют…» Эти слова как будто для самого человека не оформились ещё в осознанную мысль. Но Рей поймал их где-то очень глубоко в его воспоминании. В чём дело? Рейзел никогда не поднимал руку на Франкенштейна. Он даже не выражал своего неодобрения вслух. Если Франкенштейну и случалось в чём-то провиниться, достаточно было одного мысленного импульса, чтобы заставить человека раскаяться в содеянном. Но разбитая чашка… Неужели он действительно думает, что это достойно наказания? Глухо охнув, Франкенштейн подобрал разлетевшиеся осколки и виновато затараторил: – Я не нарочно, Мастер. Мне очень жаль. Сейчас принесу Вам новую кружку. – Не надо чая, – Рейзел грациозно поймал руку Франкенштейна, и тот в напряжённом ожидании замер. Ну почему так сложно разобраться в человеческих чувствах? Страх, обида, боль, разочарование, смущение, покорность, нежелание расстроить… Франкенштейн оставался для него загадкой. Неужели можно чувствовать всё это сразу? Зато теперь он, похоже, понял, что произошло. – Мне не нужно чая, Франкенштейн, – мягко повторил Рейзел и легонько притянул его за руку к себе. Ладонь Франкенштейна податливо расслабилась, но в глазах прочиталось искреннее недоумение. Неужели ты правда считаешь, что в таком состоянии я буду гонять тебя за чаем? – Что произошло? – Рейзел красноречивым взглядом усадил Франкенштейна подле себя, а тот, рассеянно улыбнувшись, слишком поспешно ответил: – Ничего не произошло, Мастер. Всё, как обычно. Пытается уйти от ответа. Каждый раз так поступает. И каждый раз в голове одна и та же мысль: «Не буду причинять ему беспокойства». Хотя мы оба прекрасно понимаем, что это ни к чему. – Ты ранен. Что там произошло? Франкенштейн отбрасывает золотистую чёлку с лица и невинным детским взглядом смотрит на Мастера. Так сам ведь и не признается. – Вы опять устроили драку с Юроки Агвэйном, – подсказывает Мастер. – Он вёл себя бесчестно в бою с тобой? Почему ты так обижен? Франкенштейн тяжело вздыхает. «Ничего от него не скроешь», – проносится в его голове, а затем поспешное: «Простите, Мастер…» – Я обижен не на него, – отвечает он. – Я обижен на себя. А в голове так и всплывают яркие картинки последнего боя. Вот Юроки легко взмывает в воздух и, рассекая его Драгусом – своим оружием духа, приземляется на Франкенштейна и пронзает его в бок. Больно, обидно. Он не сильнее. И опыта у него не так много. Но есть одно досадное, несправедливое преимущество – он умеет летать. – Он благородный, – как будто эхом отзываясь на его мысли, произносит Рейзел. – Они все умеют летать с рождения. А ты человек. Ты не должен себя винить за это. – Я знаю, – Франкенштейн резко поднимается и берёт в руки уцелевший чайник – всё-таки долг слуги никак не отпускает его, а может он просто хочет скрыть свою обиду от Мастера. – Но я мог бы добиться большего.

***

– М-21? – на той стороне телефонной линии Регис ждал ответа. Однако собеседник его не торопился отвечать. М-21 вот уже секунд десять сидел в напряжённом молчании, и глаза его бегали: похоже, он пытался придумать хоть сколько-нибудь разумное объяснение тем вещам, что произошли за последний час, но, по-видимому, не слишком успешно. И поэтому Тао, который, хоть и не участвовал в разговоре, но слышал всё прекрасно, легко подхватил телефон и самым беззаботным тоном произнёс: – Регис, не беспокойтесь за шефа. Он сейчас очень занят и поэтому не может подойти. – Настолько занят, что не может поговорить с Мастером? – недоверчиво отозвался юный Ландегре. – В чём дело? Где он? – Он… - Тао ухватился за эту соломинку, – можно сказать, что он на занятии. Давай вот как сделаем: позвони чуть-чуть позже. Ну или если шеф раньше освободится, я сам его попрошу перезвонить. – Но… - возразил было благородный, однако хакер уже сбросил звонок. – Господин Рейзел, – озадаченно проговорил Регис, – похоже, с Франкенштейном сейчас поговорить не удастся… Рейзел кивнул и закрыл глаза. Он сам это чувствовал – Франкенштейн сейчас был не доступен для того, чтобы его дозваться. Что произошло – Рей не мог понять. Обычно он чувствовал ненавязчивое присутствие Франкенштейна подле себя. Не такое, которое мешало бы думать, – он уже давно перестал считывать все мысли своего слуги без разбора, как это было в самом начале их знакомства. Рей не использовал на нём свои способности, и это подарило свободу им обоим. Но всё-таки каждый день, каждую секунду он ощущал невидимую нить, которая связывала его сознание с сознанием Франкенштейна. И по этой ниточке можно было воззвать к нему хоть с другого конца Земли. Сейчас же всё было иначе. Перед мысленным взором Рея постоянно возникали какие-то размытые картины. Образы, которые в его голове не могли возникнуть так спонтанно. А значит, единственным разумным объяснением было то, что их транслировал Франкенштейн. Причём, делал он это бессознательно, потому что по своей воле ни за что бы не стал этим делиться с Мастером. Такой уж он был по природе: погряз бы молча в Тёмном Копье, но Мастера бы не побеспокоил. Рейзел вздохнул. Иногда он сам не мог понять, откуда в его Франкенштейне эта самоотверженная, бесправная покорность. С другими он мог быть дерзким и строптивым до крайности, но, когда дело касалось его господина, он менялся до неузнаваемости. Почему? Не хотел причинять беспокойства? Но неужели он думает, что от незнания, где он и что с ним, Мастеру стало бы спокойнее? Рейзел попытался сконцентрироваться на передаваемой информации, но её было слишком трудно уловить. Это было похоже на сон. Рей никогда не видел снов, потому что не ложился спать, как обычный человек. Но иногда он видел сны Франкенштейна. Не специально, просто Франкенштейн сам неподконтрольно передавал ему их по мысленной связи. Это были те самые сны, которые наполняли слишком яркие эмоции, от которых Франкенштейн не мог отгородиться. Но сейчас… Сейчас Рею виделось что-то другое. Что-то смутное, но не такое бесформенное и эфемерное, как сон. Франкенштейн был как будто очень далеко. Не в пространстве, а где-то… – Что же нам делать? – Регис в нерешительности стоял подле Ноблесс, но всё же решил заговорить с ним. Рей открыл глаза и поднял взгляд на юного благородного. – Я… сам попытаюсь связаться с ним, – ответил он, помолчав.

***

Сегодня был один из тех немногих дней, когда комнаты древнего поместья переполняли эмоции. Рейзел уже давно ждал этого часа и сейчас, стоя у окна, считал последние мгновения перед его наступлением. Ему всегда были приятны визиты, которые наносили ему главы кланов. Они приходили очень редко: видимо, так же, как и Франкенштейн, боялись лишний раз тревожить его своим присутствием. Но Рей никогда не считал пустой тратой времени общение с друзьями. Себе он не позволял навещать их, но, когда они приходили сами, он был несказанно рад. Вот только Франкенштейн его радости, похоже, не разделял. С самого утра он ходил темнее тучи: то ли так же, как и Мастер, предвидел посещение гостей, то ли просто узнал об их приходе заранее. Правда, поведение его ничем не отличалось от обычного, и на словах его раздражения не было заметно. – К Вам пришли, – почтительно отозвался он, стоя в дверях и ожидая реакции со стороны господина. Рейзел кивнул, и Франкенштейн привычным жестом отворил дверь и тактично представил четверых пришедших мужчин: – Геджутель К. Ландегре, Роктис Кравей, Зарга Сириана и… Юроки Агвэйн. Перед оглашением последнего Франкенштейн как будто нарочно запнулся, отчего Юроки озлобленно сверкнул глазами в его сторону. Рей этого не видел, но почему-то всё равно хорошо представил этот взгляд. Юроки помедлил секунду, а затем, проворно проскочив мимо Франкенштейна, быстро приблизился к Ноблесс: – Рейзел-ним! – восторженно воскликнул он. – Какой сегодня замечательный день! Рей оторвался от созерцания пейзажа за окном и посмотрел на лидера клана Агвэйн. – Вы не согласны? – приветливо спросил тот. Рейзел улыбнулся одними кончиками губ и, окинув пришедших быстрым взглядом, согласно кивнул. – И правда, – обрадовался Юроки, – сегодняшний день другим быть просто не может. Я так рад снова видеть Вас! «Да что он себе позволяет», – пронеслось в голове Франкенштейна, но на заметный только ему вопросительный импульс со стороны Рейзела промолчал и отвёл взгляд. – Надеюсь, Вы пребываете в добром здравии. С тех пор как мы последний раз виделись, прошло уже… – Три недели, – Рей прекрасно знал, сколько времени прошло, вот только интерпретировал его по-своему. – Ты наносил визит господину Рейзелу три недели назад? – Геджутель наставительно посмотрел поверх очков на Юроки (как и другие каджу, он навещал Ноблесс нечасто и, по всей видимости, не одобрял такую навязчивую линию поведения). – Прошу прощения, Кадис Этрама ди Рейзел. Мы пришли за тем, чтобы засвидетельствовать своё почтение, но если наши визиты утомляют Вас… – Нисколько, – произнёс Рей и, обращаясь к Юроки, добавил: – Не нужно беспокоиться. – Я рад, – ответил тот, – что Вам не наскучила наша компания. Совсем как в старые добрые времена. И мы всё в том же составе. Я имею в виду, почти в том же… Одномоментная неприязненная вспышка метнулась в глазах Юроки. Кроме Рейзела её не уловил никто: только сам Франкенштейн, которому она и была адресована. – Верно, – согласился Геджутель, явно не просёкший скрытый контекст в словах главы Агвэйн. – Рейгар Кертье не смог присутствовать сегодня, но просил передать Вам свои извинения: он был направлен в человеческие земли по приказу Лорда. – Я понимаю. Буду рад видеть его в другой раз. Рей кивнул и вновь устремил свой взгляд на качающиеся ветви деревьев за окном. Ему было проще не видеть лица собеседников, чтобы понять, о чём они на самом деле думают. В воздухе повисла напряжённая тишина. Все молчали, не зная, как продолжить разговор. Почему-то всегда, приходя к Рейзелу спустя год или два после последнего визита, они, имея множество новостей и рассказов, так и уходили, не поделившись ими. Им казалось, что эти истории не достойны внимания самого Ноблесс, и в итоге не говорили ничего. А Рей сам не просил их. – Жаль, что нет Рейгара, – Юроки вдруг поднял уже улетучившуюся из памяти тему. – Впрочем, он наверняка тоже часто к Вам заходит. Или его визиты ограничиваются только обслуживающим персоналом? Франкенштейн сжал кулак, но остался неподвижно стоять в дверях. Он был слугой для Мастера, но он гордился этим и не потерпел бы пренебрежения к своей должности… – Что? – подхватил разговор Роктис. – Вы часто видитесь, Франкенштейн? – Да, – сквозь зубы проговорил тот. – Мы проводим с ним боевые тренировки. – Боевые тренировки с человеком? – переспросил Зарга. «Представь себе», – мысленно съязвил Франкенштейн, а вслух сказал: – Я нахожу их чрезвычайно полезными. Они помогают мне развивать свои способности и в то же самое время выгодны для Рейгара. – Уж не намекаешь ли ты на то, что он использует в бою с тобой своё оружие духа? – Я не намекаю, – гордо и зло сверкнул глазами человек. – Я это и имею в виду. – Недопустимо, – пропел Юроки, умолчав при этом о своих поединках с Франкенштейном. – Использовать оружие духа при человеке, да ещё и драться с ним. Это не достойно чести каджу. Удивляюсь тому, что Рейгар пошёл на это… «Да кто бы говорил!» - Рейзел почувствовал, что Франкенштейн уже еле сдерживается, чтобы не вмазать Юроки по лицу: терпеть от него лицемерные издёвки он привык, но слышать подобные слова в присутствии Мастера было обидно. – А я слышал, будто ты сам с Франкенштейном состязался недавно, – произнёс Рейзел, и волна негодования со стороны каджу сменилась откровенным изумлением. – Он что, рассказал Вам? – подскочил Юроки, даже не понимая, что собственноручно отрезал себе пути к отступлению. – Мне не обязательно разговаривать с ним, чтобы понять его состояние, – прояснил Рейзел. – Ваш бой был нечестным, Юроки, и ты это знаешь. И теперь я хочу, чтобы ты извинился перед Франкенштейном. – Что? Извинился перед ним?! Волну благодарности, восторга и ликования, исходящую от Франкенштейна нужно было почувствовать. «Мастер беспокоится обо мне», – с умилением подумал он, пока в следующую секунду всё его торжество не разбилось о новые слова Рейзела: – Да. И в качестве извинения ты поможешь Франкенштейну с тем навыком, который использовал против него. С завтрашнего дня ты будешь учить его летать. – Мастер, нет! – вскинул руки Франкенштейн, и в тон ему отозвался с другой стороны Юроки: – Только не это, Рейзел-ним, пожалуйста! Я могу извиниться перед ним прямо сейчас, но не заставляйте меня это делать! – Это был твой выбор, – резонно заметил Рейзел и спокойно продолжил созерцать прекрасный пейзаж. Буйствующее негодование со стороны двух забияк могла заглушить разве что только недоумевающая аура притихших в уголке благородных гостей.