Дикая орхидея. Унция любви.

Pan — Bacchus Rising. Господь в своем творении начал с меньшего и несовершенного, а кончил большим и совершенным. Он создал мужчину после других тварей, женщину же сотворил после мужчины, поэтому она является более совершенной и ей принадлежит право на свободу выбора в любовных отношениях. Маргарита Валуа. Я не знала, насколько глубока его боль, насколько сильно она вьелась в поры его кожи. И от этого становилось больно мне, потому что я не должна была испытывать эти чувства. Мое лицо покрылось испариной, а тело и руки онемели. Я не чувствовала, как по моим глазам текли соленые слезы, они всего лишь вода. В этой войне нет выигравших, каждый из нас понес свои потери в этой войне под названием «жизнь». Почувствовала, как начинаю медленно оседать на пол, не зная, что предпринять после рассказа Рика. Я сломала его… Добилась чего хотела… Отомстила. Открыла глубокую рану, которая кровоточила и ещё совсем не затянулась. Я поняла, что такой человек просто не мог убить моих родителей, меня обвели вокруг пальца, заставив двигаться в совершенно ненужном направлении. Почему я не искала? Родители спрятали меня от Рика после смерти его родителей, а после этого он не проявлял никакой иниациты выходить за незнакомую девушку после того как потерял самое дорогое, что было у него в жизни. Мне нет оправдания, я знала. Но у меня не было иного выбора. — Ты довольна? Вот только мне интересно, чего ты добивалась? Зачем приехала? Мстить? Вот только за что?! Ярость… Боль… Ненависть… Все это вылилось на меня, но мне нечего было сказать. Это кульминация. Конец всему, к чему я шла. Вот только внутри разливалась желчь и поганое чувство вины. — Я не знала… Меня обманули… Я обняла плечи, меня начала бить крупная дрожь. Гейл, мертвый ребенок. То, что пережил не пожелаешь испытать и врагу. В этом была своя странная ирония, ведь он и являлся моим врагом. Девушка после того, как вышла из комы потеряла себя, став принимать наркотики и другие препараты, которые медленно убивали её. Её хотели посадить, но Мориетти не хотел терять последнего человека, которого любил и предринимал любые попытки вернуть её. Страшно. Подойдя к нему, я разрезала ленту, в результате чего он бессильно опустился на колени, но затем в каком-то приступе схватил меня за горло. Пусть. — Кто тебя подослал? «Ндрангета»? Мне ничего не стоит убить тебя прямо сейчас, и оправлять им твое тело по частям. Я не стала сопротивлятья. Устала. Наверное, мне удалось заслужить такое отношение к себе. — Я сама себя подослала… Убей меня. Мужчина брезгливо отдернул от меня руку, встав и расправив свою одежду. На его безупречном лице теперь не было ни одной эмоции, зато я была для него как открытая книга. Его отчужденность пугала меня. — Сегодня будет последняя мистерия в нашей жизни, моя дорогая. Я не знала, что произошло дальше, только знаю, что сильно хочу спать… *** Открыв глаза, я готова была закричать, если бы не Рик, который поднес указательный палец к губам, требуя молчать. Мои руки были связаны за спиной, и тут я поняла, что была в платье. Черном и длинном, прикрывавшем колени. Мистерия, чертова мистерия. Вот только какая? — Куда мы едем? И кто меня переодел? Поцокав, он провел рукой по моим волосам, легко, от этого невесомого касания я даже прикрыла глаза. — Я к тебе не прикасался, брезгую, знаешь ли… Его слова были для меня как пощечина, от чего я резко открыла глаза и с вызовом посмотрела на него. Теперь друг для друга мы официально потенциальные враги. Хорошо. — Мы едем в Рим, там будет проводиться пятая мистерия. Большие любители маскарадов устраивали в сердце католицизма балы и игры, приглашая придворных шутов и обнаженных борцов. Об оргиях, которые устраивали Борджиа, ходило много легенд. Город прославиося настоящей кровожадностью и разгулом плоти… Не правда ли иронично? Всё это происходило в святыне святых — Ватикане. В Риме часто находили убитыми церковных сановников, а об оргиях, которые устраивали Цезарь и его отец папа Александр VI, ходили настоящие легенды. Говорили, что в них участвовала и сестра Цезаря — Лукреция, хотя она была совсем ещё юной. Ты можешь себе это представить? Что? Зачем он мне это расказывает? Думает, мне интересно послушать его грязные истории? — Мне плевать. Почему сразу пятая, если должна была быть четвертая? — То, что ты до сих пор жива, показывает, что проходить четвертую мистерию тебе не надо. Остальные тоже так считают. Я старалась не закричать от безысходности, он выбрал путь, от которого бежала Гейл. — Почему ты пошел по этой дороге, почему не уехал? — Я не мог бежать от прошлого, от него ведь не убежишь. Не так ли, Лелия? — Это ведь мазохизм. Ты похоронил здесь свою девушку и сына, и тебе приходиться переживать эти моменты изо дня в день. Зачем ты калечишь себя? Этим ты убиваешь себя, свою душу. Мужчина усмехнулся, покачав головой, как будто я сморозила несусветную глупость. — А она у меня есть? Оказываеться, мы уже приехали. Неужели все будет происходить прямо в Ватикане? От того, что меня могло ожидать, мое тело покрылось мурашками. — Выходим, дорогая. Водитель открыл мне дверь, я же пыталась выйти из машины со связанными руками, что было довольно проблематично. Видно, Рику этого понять было не дано. На Рим уже опустился вечер, я даже видела звезды. Недосягаемые. Яркие. И такие красивые-красивые… Мориетти надел на меня маску с белыми, легкими перышками, которая была покрыта полупрозрачными кристаликами и блестками. Белая маска и черное платье, очень интересно. Зачем такой контраст? Кое-как выйдя из салона, я зло посмотрела на мужчину. Зачем он завязал мне руки? Чтобы ещё раз указать мне мое местои и положение? Так он не только мазохист, так и ещё садист. Передо-мной предстал Ватикан во всем своем величии и великолепии. Я плохо поняла слова Рика о том, что мне нужно пройти сразу пятую мистерию, все выходило совсем не так, как я рассчитывала. Хваленой поддержки Гаспара я так и не увидела, хоть и знала, что ожидать от него её будет глупо. Он преследовал исключительно свои цели. Мориетти как и всегда был в неизменном смокинге, с каменным лицом он развязал моих с рук веревки, поведя меня под руку в здание. Интересно, а Александр до сих пор там? Мы же друг другу обещали ещё раз встретиться, было бы комично, увидь он меня в таком виде. Меня не отпускало предчувствие того, что сегодня должно что-то произойти. Рик уверенно вел меня вперед, мне же хотелось сбежать. Вся его боль навалилась на меня мертвым грузом, из-за которого чувство вины не отпускало меня. Маска приятно щекотала кожу, блеклую луну заслоняли темные тучи. Ветер холодил мою разгоряченную кожу. По обе стороны от обелиска, на оси, перпендикулярной центральной, сооружены два фонтана, я почувствовала на себе его холодные брызги. Меня пугала хладнокровность Рика, то, что он может сделать со мной. Он молчал, и это ещё больше угнетало меня. Машины выстроились колонной возле здания, но я не увидела не одного человека. Видно, мы прибыли последними, это бы все обьясняло. Вход как и всегда охраняли, из-за волнения у меня подкосились ноги, так что Рику пришлось меня буквально носить на руках. Мы вошли в один из четырех сравнительно небольших зала, расписанных самим Рафаэлем Санти и его учениками. Поодаль от нас стоял Александр, он не обратил на нас не малейшего внимания, видно, не узнав меня. Звучала приглушенная музыка, люди спокойно беседовали друг с другом, но я чувствовала негатив, исходящий от них. Мне все это совершенно не нравилось, их напускные улыбки и слащавые речи, даже сам их вид ничего не вызывал у меня кроме отвращения… И к себе тоже. Потому что я являлась частью всеобщего безумия. Это они называют мистерией. Безумие, которое элита выпускает на волю, а затем раз за разом продолжает уверять себя в том, что он невинен. Отчаяние и страх захлестнули меня с новой силой. — Не бойся, — услышала я жесткий голос, — все будет хорошо. — Я в этом не уверена, Рик. Дурманящие запахи помутняли рассудок, официант поднес вино, которое я выпила одним глотком. Я не хочу ничего чувствовать. Только не боль… Я не сводила взгляла с известной фрески из Сикстинской капеллы — «Сотворение Адама», из-за вина все начинало преобретать яркие и выразительные очертания. Я не заметила, как от меня отошел Рик. — Нравиться? — голос прошелестел возле моего уха, и это был совсем не Рик. Но мне было плевать. Вино все решало за меня. — Да… — Иронично, не так ли? Здесь предавались грехопадениям, в одной из самых святых построек мира. Эта одна из главных и центральных фресок в композиции, не считая «Сотворение Адама», «Сотворение Евы» и «Грехопадение». Я видела, как по периметру фресок центрального поля были изображены фигуры юношей и девушек, пророков и сивилл, а боковины и центр свода расписаны сюжетами из Ветхого и Нового Завета. Все это великолепие пьянило похлеще вина, как и ритмичная музыка, от которой хотелось тут же пуститься в пляс. Будто бы она была сотворена руками самого Бахуса… В «Сотворении Адама» был помещен Господь. Он предстал перед нами в образе седовласого, но все же полного физических сил старца. Его окружал сонм ангелов, в конце концов завершали образ красные драпировки. Красные цвета преобладали и на фресках в «Вилле Мистерий», в Неаполе. Красный ассоциировался не только с пороком, но и силой, первозданной и дикой энергией. Это сумашествие. Юный Адам вот-вот соприкоснеться с десницей Господа, чтобы он передал ему энергию. Но какая эта энергия? — Некоторые считают, что Господь передает своим касанием знания, перефразировка вкушения запретного плода, который вкусили Адам и Ева. Значит ли это, что сам создатель мог пасть? Этого не знает никто, мы можем только делать предположения. В конце концов, все мы порочны, стоит только признать это. Все же, Адам хотел коснуться не только Господа, но и Евы. — У вас довольно… Необычные предположения и мысли. Но знаете, мне нравиться. Сделав глоток вина, я поняла, что мне очень нравиться привкус граната. Кровь… Вот только чья? — Благодарю вас, сеньорина, — тут я ощутила на своей шее чужие, незнакомые губы. Неожиданно приятно, настолько, что все мысли выветриваться из головы и остаеться только сладкий дурман.