Лучшие враги

      Он снова дёрнулся и хрипло застонал, скорчившись на боку в позе эмбриона. Клаус поморщился, но глаз не отвёл. Он смотрел. Уже час, сидел, неподвижно рядом с узником и смотрел. Почти жадно. Почти со злобой. Глупый иван открывает глаза, вырвавшись из забытья и прекращает стонать. Уже третий день. Паршивец. Пока он был в сознании — он терпел и молчал, подтягивая к груди покалеченную конечность и мутными глазами глядя куда-то в пустоту. Куда-то мимо Клауса. Это больше всего раздражало, как и самоуверенность ивана. Клаусу так казалось, во всяком случае. Его злило то, что иван делал вид, будто бы ему не больно, не позволяя кому-то лицезреть свою слабость и разбитость. Это бесило в особенности тем, что вызывало невольное уважение.       Больше всего бесила реакция пленника на самого штандартенфюрера. Как сейчас: он очнулся, перестал смотреть в пустоту и кинул на Ягера быстрый взгляд. Во взгляде читалась ненависть, и страх вперемешку с ожиданием ещё одной порции боли. Это тоже бесило. Клаус его вообще-то пальцем не тронул, наоборот спас от пыток, дав ещё один шанс. Иван этого не оценил. Он, как в прошлые дни, сгорбился ещё сильнее, попытался откатиться подальше к стене, но сразу же побледнел, видимо потревожив раны, и замер. Снова уставился на Ягера. В глазах сонм злобы и презрения. Клаус старается отвечать тем же, но у него не получается, он наблюдает, как иван пытается сесть и не может, мешком валится обратно на койку. Жалость внутри пускает корни, Ягер протягивает руку к ёжику чужих, начавших отрастать, волос. Пленник дёргается, как от удара, а потом как-будто эту жалость замечает, униженно шипит и часто дышит, комкая в руках плед. Глаза у него красные от раздражения и слезятся. Рука штандартенфюрера замирает, так и не коснувшись чужой головы. — Я тебе еду принёс, иван, — Клаус кивает головой на железную тарелку, оставленную на полу. Ивушкин кидает на тарелку быстрый взгляд, в котором даже через боль и слабость проскальзывает голод.       Не возьмёт ведь. В прошлые разы не брал, так и оставлял нетронутой. Клаус сначала думал, что это пленник так свою гордость показывает, но потом до него дошло, что тот скорее всего просто наклониться за тарелкой не мог. Он садился с трудом. Клаусу даже неловко стало, когда он понял, стыдно даже. Это выглядело так, будто он специально издевался над Ивушкиным, чтобы тот еду видел, а дотянуться до неё не мог. Поэтому вчера он решил другую тактику попробовать, взял тарелку и протянул её танкисту, чтобы тот принял. Но тот не принял, голову отвернул и упрямо поджал губы. Это тоже злило. Потому что Ягер не понимал, почему этот зверёныш еду не взял. Он ведь уже согласился танк ремонтировать, уже на Ягера согласился работать. Так какой смысл теперь отказываться от чего-то хорошего, пускай даже тебе это и враг предлагает? Или он так изощрённо самоубиться решил?       Переводчицу Клаус в камеру не приводил, ему казалось, что пленник бы этого не хотел. Чтобы его в таком состоянии видели. А без переводчицы они друг друга не понимали и спросить у Ивушкина напрямую на счёт его самочувствия Ягер не мог. Вот и приходилось действовать методом тыка. Так что он на этот раз решил снова попробовать. Если надо будет, он, конечно всегда сможет опять переводчице пистолетом пригрозить, иван сразу как шелковый станет, сразу есть начнёт и от голода не помрёт. Но прибегать к насилию не хочется. Ягер то ли очень упрямый, то ли слишком добрый, но он не хочет в этих звериных глазах видеть злобу. Ягер хочет добиться обратного эффекта. Чтобы Ивушкин ему рад был. Чтобы ручным стал. — Бери, — немец взял тарелку и поставил на койку, рядом с иваном.       Танкист скосил на неё глаза и в этот момент Ягер просунул руки под его бок и помог сесть. От неожиданности русский даже дёрнуться привычно забыл. Только зубы сильнее сжал, от боли, так, что аж желваки на скулах заходили. — Ну же! — Клаус морщится, внимательно смотрит в глаза лейтенанту. — Бери, не бойся! Я тебе шанс дал. Ты моим курсантам живой нужен.       Ивушкин молчит, смотрит на него, пристально, и немного вопросительно. Кажется, тоже понимает, что Ягер, видимо не издевается, а на полном серьёзе предлагает. Голод не тётка, к тому же тарелка ведь не из рук, она стоит на койке, как-будто сама по себе, а значит можно взять, загнанно думает Коля. Протягивает руки. Боль стерпеть может, а вот тремор унять в руках не получается и они трясутся, как у алкоголика.       Клаус отворачивается.       Коля впервые кидает на него взгляд, в котором помимо ненависти проскальзывает благодарность. Не за еду. За то, что отвернулся.       Ягер всё равно косится на него и на его трясущиеся руки, со сбитыми костяшками. Тишина между ними такая густая, пугающая, можно ложкой черпать.       Тупое чувство, как панцирь, сдавливает внутренности. Жалость напополам с чем-то ещё. С чем-то неясным, но пугающим. Такое чувство… Клаус, как будто бы сам ивана до такого ужасного состояния довёл. Так быть не должно. С этим зверёнышем, попавшимся в капкан можно драться, можно, но на равных, а вот так вот не интересно. Подло и мерзко это. Ягер больше любил воевать, быть надзирателем оказалось тяжело и паршиво, потому что тут на равных бой идти не мог априори. Он глядит на ивана и внезапно задумывается о природе этой жалости. С чего вдруг? С чего такая эмпатия по отношению конкретно к этому человеку, которого по идее в расход пустить надо? Может от того, что видеть вблизи чьи-то страдания сложнее, чем просто знать о них? От того, что они вроде бы как знакомы, хоть и на поле боя, и Ивушкин не является обезличенным существом? Почему так жалко? Почему хочется как-то помочь? И почему он себя таким грязным ощущает? Как-будто виноватым чувствует, ведь завершись тот бой иначе, и всё было бы наоборот.       И вроде бы он гордиться должен. Победил ведь. Но вкус у победы кровяной, с примесью желчной горечи. И Клаус уже в который раз сомневается. А победил ли, раз потерял тогда столько солдат? — Всё будет нормально, — почему-то говорит Клаус скорее даже себе самому, тупо глядя в стену. Начинает щеку изнутри кусать в том месте, где шрамы. Ивушкин смотрит на него со злостью, он ведь ни слова не понимает по-немецки. — Да пошёл ты, мразь, — хрипло отвечает иван.       Но реагирует не так резко, когда враг помогает опуститься обратно на койку. Снова скрючивается под пледом, втягивает голову в плечи. Клаус с удивлением заглядывает зверю в глаза и видит в них какое-то успокоение. Может от того, что иван наконец-то хоть немного голод утолил? Или… Рука сама тянется к его макушке, медленно, осторожно, как будто Ивушкин ему руку отгрызть может по локоть. И русский неожиданно молчит, даже не шипит и не пытается отодвинуться. Ягер треплет его по голове, сам не замечает, как улыбается. На душе становится тепло, когда он понимает, что градус ненависти в чужих глазах снизился. Пускай на одну сотую долю, но это уже достижение. Пускай медленно, пускай тяжело, как сквозь песок Сахары, но это того стоит. Это приносит облегчение и Клаус уже не ощущает себя ублюдком каким-то. — Хороший, иван, молодец.       Лейтенант молча, с явным трудом отворачивается к стене и закрывает глаза. Дышать становится почему-то тяжело и Клаус спешит покинуть камеру. Перед тем, как выйти, он не выдерживает и оборачивается. До страшного худая скрюченная фигура кажется совсем неподвижной в полутьме камеры. Дышать становится ещё труднее. Клаус мотает головой, чтобы отогнать наваждение, рубит жалость внутри, но уже поздно, корни уже слишком глубоко проросли. Размяк он что-то совсем, нужно быть жёстче, война ведь, враги.       Шрамы на лице как-будто болеть опять начинают, фантомно. Клаус ещё минут пять смотрит на врага, потом иван начинает сильно кашлять и Клаус, понимает, вдруг, что «нормально» не будет при любом исходе. Чувствует себя лицемером — этого ивана всё равно ожидает смерть. Раньше или позже. «Нормально» не будет. А странное тёплое чувство внутри себя надо похоронить, пока оно не переросло в болезнь. Надо убить это чувство. Клаус очень постарается, он сегодня с головой окунётся в работу и честно постарается перебороть себя и больше в эту камеру не наведываться. Он постарается. Жаль, правда, что эта ложь самому себе настолько очевидна, что в неё даже на секунду поверить нельзя. Придёт. И завтра, и послезавтра. Уже попал в зависимость. Бежать слишком поздно, да и некуда, словно бы Ягер сам был узником этой камеры. Словно Ивушкин уже въелся в его душу, выжег и оставил грубые отметины, подобно тем, что на лице. Болезненное чувство внутри. — Всё будет нормально, — лжёт себе Клаус совсем тихо, запирая дверь камеры. — Да пошёл ты, мразь, — шепчет Коля, проваливаясь в сон.