Лучшие враги

      То, что они общаются, об этом уже все знают. Но Василёнок в последнюю очередь узнаёт и не от Мыколы, а от Анютки, и то случайно, когда она вскользь упоминает, что Ягер в прошлый раз забыл свой шарф у них дома. Степан удивлённо спрашивает, что за Ягер, Аня тушуется, говорит, что у неё котлеты пригорают, и сбегает на кухню. В тот вечер они с Ивушкиным катаются по полу и выясняют отношения, пока Аня не зовёт соседей и они не помогают разнять драку. Такого предательства Василёнок не может простить. Но чуть позже понимает, что ему придётся смириться. Потому, что Мыкола с Ягером не прекращает общаться, а терять друга, точнее отдавать его этому немецкому ублюдку, белорус не хочет. Он за Ивушкина собирается ещё побороться.       И вот они приходят к нему. Вроде бы договорились в баню все вместе сходить, с трудом, почти как дипломаты в военное время, но Степан согласился только ради Коли, очень уж у того был умоляющий взгляд. Раздаётся стук в дверь, они о чём-то разговаривают, Василёнок даже через дверь этот жуткий акцент слышит, от этого акцента по коже мурашки бегут.       «Убирайтесь!» — хочет сказать Степан. — Проходите, — бормочет он, отводя глаза в сторону.       Василёнок сам не понимает, почему он не выгнал немца. Просто смотрит на улыбающегося Мыколу в этот момент. Смотрит и понимает, что не может не впустить. Рука Ивушкина ложится на плечо фашиста и подталкивает его внутрь дверного проёма. Степана передёргивает, ему смотреть противно на то, как Ивушкин дотрагивается до этого выродка, ему кажется, что Ягер зверь чумной, его друга заразит своей ублюдочностью и мерзкой лицемерной улыбкой. Ему Ягер видится, как какая-то собака заразная.       Где-то через час он с какой-то неясной тревогой замечает, что они похожи чем-то. Не внешностью, разумеется, а чем-то таким… какими-то повадками, что ли… Даром, что хромают одинаково и имена у них, вроде бы как одинаковые, так во всяком случае ему Коля объяснял. Но дело не только в этом. Василёнок смотрит на это и ему даже страшно немного. Словно Ягер уже действительно Мыколу заразил.       Ведь они совершенно одинаково пьют чай: прихлёбывают и кладут по две ложки сахара в свою чашку, мешая его против часовой стрелки. Они одинаково потягиваются и высовывают язык наружу, когда зевают. И когда Василёнок, бряцая на гитаре, запевает свою любимую песню, Коля подпевает, желая разрядить обстановку, а затем они с Ягером подхватывают оба и продолжают её, строчка за строчкой. Когда этот урод успел слова песни выучить? Они даже матерятся почти одинаково, если не считать акцента, с которым это делает Ягер. И самое жуткое, что иногда фриц не удерживается и какие-то простые слова на немецком говорит, вставляя их в русскую речь, как бы между прочим, и Ивушкин его понимает. Это почему-то сильнее всего напрягает. Это… смешение лингвистическое, что ли. Ведь язык несёт в себе и культуру. Мыколе только самому осталось этот поганый немецкий выучить. И тогда чума сожрёт его полностью.       Кто кого копирует? Кто чьи привычки перенял первый? Василёнок думает, что скорее всё же Клаус. Скорее это он копирует. Но зачем? Неужели неосознанно?       Не могут же они от природы вот так вот одинаково облокачиваться руками о стол, и читать заголовок газеты, водя пальцем по строчкам? Это же не нормально. Они совершенно разные: этот злобный нелюдь — Ягер и его, Степана, лучший друг — Мыкола. Они разные, думает Василёнок и давит подкатывающую к горлу тошноту, когда замечает, что у них ботинки и стрижки одинаковые.       Степан немца этого ненавидит. Он вообще немцев ненавидит, всей душой. Но этого он ненавидит особенно. Смотрит злобно исподлобья, очень хочет встать и ударить, да посильнее. Он же фашистское чудовище. У него же руки по локоть в крови их земляков. Шрамолицый урод. Вцепился пиявкой в Ивушкина и пьёт из него кровь, даже теперь, спустя столько лет. СССР покорить не смог, так всё равно сюда таскается, по работе якобы. Собачий потрох. Нелюдь. Жаль, что он тогда не умер. Жаль, что выжил.

***

— Проваливай отсюда, — щурит глаза Степан. — Was? — немец смотрит на него непонимающе. — Прэч з нашага жыцця! — Извиньи, Стьёпа, Ich не совсем понимайт, язык звучать другой, — Клаус немного пятится назад, ищет глазами Ивушкина, но тот ушёл в парилку с Волчком, так что они вдвоём остались. — Из жизни нашей проваливай.       Василёнок переходит на русский, злится ещё больше. Ребята его мову разумляли, так что проблем с этим не было никогда и Степан Савельевич мог чувствовать себя комфортно. Рядом с этим фашистом он комфортно себя чувствовать не мог, никогда. Ягер был живым напоминанием о прошлом, которое все так старательно хотели забыть и вытравить из памяти. Ягер был фантомной болью, живым напоминанием о том, с чем им пришлось тогда столкнуться. И когда он улыбался, Василёнок всякий раз вспоминал эти лощёные немецкие рожи и хозяйский взгляд на узников, как на скот. Он понятия не имел, что там было между Мыколой и Клаусом, как вообще развивались их взаимоотношения, поэтому эта уродливая дружба между захватчиком и защитником казалась ему ещё более странной и дикой. — Что du иметь ввиду?       Ягер шлангом прикидывается, улыбается во все тридцать два, делая вид, что агрессии этой в свою сторону не замечает. Ему тоже неуютно. Он Василёнка побаивается, но тоже терпит, ради Коли. — А ты не разумеешь? Ты чужак. Ты тут лишний. Прицепился к Мыколе, як клешч какой-то, навязался ему в товарищи, сам то хоть понимаешь, как это нелепо выглядит? — Колья бить не против нашего с ним общения, — Ягер краснеет. — Мыкола добрый чалавек, и глупый, он табе и не скажет, что ты у него уже в печёнках сидишь. Он же цябе, паскуду таку, пощадил тогда, мы так и не поняли с ребятами, зачем он это сделал. Сердобольный он очень. Иначе тебя бы пристрелил, как бешеное животное, ещё тогда. — Всё бить более сложно, чем du понимать, есть нечто, что происходить вне ваших взглядов, только между нами. — Клаус старается говорить спокойно, но голос у него подрагивает, он вцепляется руками в скамейку и шумно выдыхает. — Всё «быть» очень просто, — передразнивает его Василёнок, — спину его видел? Нет? Так посмотри, хватит взгляд отводить. Ты неприятный призрак прошлого, понимаешь? Вы не можете с Мыколой друзьями быть, ты паскуда такая, всегда вражиной будешь проклятой. И если есть у тебя хоть капля совести и благодарности за то, что тебя тогда пощадили, — Василёнок наклоняется к нему совсем близко и говорит, так, словно из пистолета стреляет: — если у тебя есть хоть капля совести, то убирайся отсюда и не приходи больше.       Вечер оканчивается совсем не так, как хотелось бы им всем. Коля так и не дождался, чтобы напряжённость между Степаном и Клаусом прошла. Степан ждал, что Ягер уедет, но тот так и остался грузом висеть на шее Коли. А Клаус впервые задумался о том, почему Ивушкин его не отверг в тот день. И только Волчок рассказывал какие-то смешные истории, пытаясь всех развеселить.

***

      Степан гремит железным тазиком в ванной, набирает в него горячую воду, постоянно пробуя температуру рукой так, чтобы она оставалась горячей, но не кипяточной. Это было сначала весело, а потом страшно, когда Ивушкин на этот лёд полез. Зачем полез, спрашивается? Демьян тоже хорош, на слабо взял… Повезло, что не глубоко было, иначе течением бы в миг унесло. Но промок он насквозь, конечно, и обледенел сильно, пока они до дома добирались. Промёрз, в общем. — Mein Gott, es war schrecklich! — гавкает в зале немец.       Василёнок тихо подкрадывается и выглядывает из-за дверного проёма, чуть сдвинув шторку в бок. Ивушкин сидит на диване, возле обогревателя, трясётся, зубами стучит. Вид у него, впрочем, довольный, он ведь спор у Демьяна выиграл. А вот у Ягера вид до сих пор встревоженный. Он, как ни странно, громче всех верещал, вопил, как резанный, когда Коля провалился в воду, как будто сам на его месте был. Он же панику и создал, так громко Клаус вопил, что все аж растерялись. Потом фриц сам на лёд полез, хорошо хоть Коля успел сообщить им, что тонуть не собирается — ему тут воды по шею. А то и этот бы кретин провалился следом. Хотя Василёнок был бы даже рад, немца можно было бы прямо там бросить, в машину не пустить и он бы за ночь замёрз. — Du уже чувствовайт воспаление легких? — спрашивает Клаус, нарезая круги вокруг «утопленника». — Кашель? Жар? Надо ехать в больница! — Тяпун тебе на язык, Ягер, — Ивушкин недовольно морщится, — нормально со мной всё! — В минус двадцать пьять, мокрий на мороз — это не может бить нормально! — Крещение скоро, считай, уже искупался. — Du bist verrückt! — Я тебе щас дам «веррукт»! Сам такой, понял?!       Немец страдальчески закатывает глаза, что-то бормочет по-своему, с укором в голосе. Хватает с дивана шерстяное покрывало, накидывает его на плечи «утопленника». Ивушкина знобит. Тогда фриц начинает его в это покрывало заворачивать, как в кокон. Василёнок завороженно наблюдает за этим странным действом, это выглядит так… нелепо. И непонятно. Реакция Ягера не понятная, вот что. И судя по офигевшему лицу Мыколы, он тоже находит это странным, однако не сопротивляется, только глаза закатывает, совсем так же, как их недавно этот фашист закатывал. Видимо уже привык к этому паникёрству. — Да чего ты трясёшься то?! — искренне возмущается Ивушкин. — Всё нормально. — Ich сейчас сбегать, принесу чай, — суетливо говорит Ягер. — Лучше валерьянку принеси себе. — Николай придвигается к обогревателю поближе, кутаясь в покрывало. — В ледяную воду провалился я, а ощущение такое, что ты. Ты чего орал-то так? Водяного там инфаркт небось хватил…       Руки у Ягера подрагивают. Он вылетает из зала и врезается прямо в Степана, от неожиданности шарахается назад и тихо ругается. — Я чайник кипятить поставил, — говорит Василёнок зачем-то.       Клаус молча поднимает на него глаза, щурится и кивает головой. Белорусу кажется, что он в них страх замечает. Они невозможно яркие, как небо бабьим летом, с маленьким круглым зрачком-точкой. Жуткие глаза. Ублюдочные глаза. Степан хочет немца прямо сейчас из дома выпроводить, чтобы шёл подальше. Чтобы исчез уже наконец-то. Но он только молча пропускает его на кухню, а сам идёт в ванную, чтобы таз уже горячей водой наконец наполнить и Ивушкина по-нормальному отогреть. Потом, через пару минут, он снова заглядывает в зал.       Ягер гремит кружкой, и бесцеремонно всучивает её Ивушкину. Что-то воркует по-немецки и это звучит неожиданно мягко, как-будто язык другой совсем, на слух даже и не понятно, что немецкий. Мыкола сонно зевает, улыбается и отмахивается от немца, мол надоел он ему уже со своей заботой. И это выглядит так нелепо. Но почему-то органично. Как-будто бы они даже и врагами-то никогда не были. Возможно ли такое? Как будто бы они… земляки, вот что. Словно на секунду кривая линза ненависти и боли за пережитое лопается и Василёнок может видеть в этом уроде обычного человека. Не злого, без клыков и когтей. Просто человека. Странного немного, непонятного, но почему-то неплохого. По крайней мере по отношению к его лучшему другу — к Мыколе.       В этот вечер Степан так и не выгоняет фрица из дома. Демьяна ругает, Ивушкина ругает за легкомысленность. И даже не морщится, когда немец неожиданно к нему присоединяется и начинает им нотации читать со своим собачьим акцентом. Степан Ягера ненавидит. И всегда будет ненавидеть. Но иногда, когда кривая линза будет давать трещину, он сможет всё-таки понимающе кивнуть головой и пожать протянутую руку. Так, как сделал это когда-то Николай. Потому, что лёд ненависти невозможно тонок и иногда он тоже лопается. Ведь ненавидеть кого-то, кто искренне просит прощения и чувствует себя виноватым, очень сложно. Даже если он враг.