Лучшие враги

      Ивушкин — это один сплошной шрам. На нем в прямом смысле нет живого места — почти каждый сантиметр кожи носит на себе отметину от старого пореза, рваной раны или ожога. Те, что круглые и маленькие — ожоги от сигарет, те, что побольше от чего-то квадратного и металлического. Порезы разной длины, даже в форме надписей каких-то или узоров, как будто какой-то очень жестокий художник постарался. Кожа на спине у него неровная, бугристая, вся сплошь в розовых келоидных рубцах, жутко переплетающихся в неясные геометрические фигуры. И самый пугающий шрам, от которого мурашки бегут, удобно устроился на предплечье — там куска кожи вообще нет, словно её ножом сняли или наждачкой, и выросла розовая корка, заместив недостающую ткань. Клаус отлично помнит, что именно на этом месте заключенным выбивали их лагерные номера. Видимо, другого способа избавиться от этого клейма иван не нашел, так что действовал варварски, но зато наверняка.       Он, конечно, всегда в одежде ходит, чаще всего с длинным рукавом, так что этих отметин, испестряющих молочно-белую кожу, не заметно посторонним людям. Но однажды они на дачу едут, летом. На улице стоит удушающая жара и Ивушкин слоняется по участку без рубашки весь день. Жмурится, довольно, подставляет кожу под солнечные лучи, загар пытается поймать. Аня на него ругается, говорит, что обгорит весь и опять всю сметану на него переводить придется. Коля хихикает, в ответ язык показывает и ловко уворачивается от запущенной в него редиски. И они спокойные такие, весёлые, как будто все хорошо, Аня даже внимания не обращает, а Ивушкин вообще себя так ведет, будто родился с ними, словно они на коже всю жизнь были. Привыкли. Они оба.       А Клаус не привык. Сейчас шрамы как-то особенно видно. То ли из-за яркого солнечного освещения, то ли от того, что дружков ивана здесь нет и они всё время рядом тусуются, так что Клаус может спокойно рассматривать Ивушкина вблизи. Но сейчас их видно особенно сильно. Во всей красе. Жуткие уродливые неровности. Из-за обилия этих розоватых отметин кожа на теле ивана кажется хронически воспалённой, хотя это не так, конечно. Протяни руку и потрогай — почувствуешь чуть тёплую волокнистую соединительную ткань, розовыми линиями и кляксами въевшуюся в плоть. И Ягер, среди всего этого разнообразия, даже пытается найти «свою» отметину, которую он, ещё в далёком сорок первом, пулей оставил, но не находит — она просто теряется в этом изобилии. И, наверное, именно это производит особенно сильное впечатление. Их количество, от которого в глазах рябит и трудно даже поверить, что чьё-то тело могло вынести столько повреждений и боли. Почему-то раньше, в концлагере, Клаус на это внимания не обращал. Может потому, что они свежими были и казалось, что заживут скоро и исчезнут. А может потому, что Ивушкин тогда всё ещё казался не человеком, а полу-зверем каким-то, и поэтому неприхотливым, как сорняк, и живучим, как таракан. Клаус видел в нём некий объект, который ему нравился, и он был целиком сосредоточен на своих любовных переживаниях, поэтому внешнее и внутреннее состояние ивана его тогда не сильно волновало. А теперь, спустя столько лет, когда они были близкими друзьями, и Николай воспринимался как себе подобный человек, без налёта предрассудков и шовинизма — Ягер мог поставить себя на его место и представить все пытки и боль так, словно это могло произойти с ним. И вот тогда шрамы начинали пугать и одновременно с этим завораживать. И было как-то странно и одновременно страшно от того, что именно такой весёлый и добрый человек, как Ивушкин носил их на своём теле. Это было… неправильно. Да. Неуместно. Так быть не должно. Клаус нервничал даже тогда, когда иван просто подхватывал простуду, поэтому представить, что когда-то его Ивушкина могли так жестоко пытать, было слишком тяжело.       Клаус смотрит, смотрит, и не замечает, что делает это слишком заметно. Они сидят на крыше, Коля грызёт большое красное яблоко и кажется рассказывает что-то про школьное собрание и тройки старшей дочери по математике. Ягер не слушает, он сначала жадно изучает худощавый торс ивана, торчащие лопатки и созвездия родинок, а потом невольно начинает разглядывать шрамы. Коля замечает, что его не слушают, замолкает, щурится подозрительно и недовольно спрашивает: — Ты чего уставился так? — Was? — Клаус рассеянно моргает. — Почему ты на меня так смотришь? — Как? — Как будто на мне цветочная клумба распустилась. Ты меня вообще слушаешь?       Ягер заминается, хочет солгать как-то, чтобы в неловкую ситуацию не попасть, но опаздывает, Ивушкин его взгляд перехватывает и сам себя рассматривать начинает, словно в первый раз. И тогда, конечно, понимает в чём причина. Губы поджимает, взгляд отводит и разговор дальше у них не идёт. А потом Ивушкин и вовсе с крыши спускается и в домик заходит, а выходит уже в рубашке, как будто стесняться начинает. И они весь день не разговаривают, хотя Коля обиженным не выглядит, просто задумчивым слишком. Ягер просто сам, почему-то, с ним разговаривать не хочет. Ему вообще вдруг очень захотелось с дачи уехать. Стало неловко, так же неловко, как в тот день, когда они встретились впервые в мирное время.       Лучше бы иван что-нибудь сказал, или обиделся, или пошутил, или… что угодно. А он просто… как будто действительно ему стыдно было. Рубашку надел. Хотя стыдиться-то нечего было. Но всё выглядело именно так. И напомнил об этом, получается, Клаус.       Этой же ночью Ягер пожалел, что не уехал, сославшись на дела. Проснулся он от громкого вопля, пугающе протяжного и какого-то отчаянного, словно выл зверь, попавший в капкан. Вопль этот был наполнен безысходностью и ужасом. Клаус даже с кровати свалился от такого пробуждения, больно стукнулся локтем о ножку кровати и запутался в покрывале. Вопль прекратился, послышалась возня и тихий успокаивающий голос Ани, сливающийся с мерным гудением включенного маленького вентилятора. Сонно щурясь, Ягер подкрался к двери, уже, впрочем, зная, кто был источником этого звука.       В ту ночь он, впервые за всё время, увидел, как Ивушкин плачет. Он делал это молча, не издавая ни единого звука, просто трясся весь, сидел на кровати, уткнувшись лбом в плечо Ани, а она его по голове гладила, шептала что-то и тоже плакала. Он головой мотал, нервно комкал простынь в руках, злясь, то ли на ночной кошмар, то ли на собственную реакцию. Потом Аня ему валерьянки накапала, а он зло говорил, что надоело уже, что не может так. Она просила говорить чуть тише, чтобы никто не проснулся, а он нервно искал сигареты и матерился сквозь зубы. Клаусу показалось, что шрамы уродливыми кляксами горят на коже, в темноте, подобно каплям раскалённого металла, пролитого на пол.       Всю оставшуюся ночь Клаус так и провёл с открытыми глазами. Он нервно вслушивался в ночную тишину и пытался угадать, уснул ли иван или нет. Несколько раз Коля на цыпочках выходил на улицу курить, и в эти моменты Клаусу очень хотелось выйти с ним и обнять. Но он испугался, что сделает только хуже, поэтому к Коле подойти так и не решился, лишь молча в окно за ним наблюдал и вырисовывал на стекле невидимые линии, неосознанно повторяя узоры, которые видел на спине Ивушкина. Под утро Клаус наконец-то уснул, а днём все делали вид, будто ничего не произошло. Только тот вопль ещё долго продолжал стоять в ушах и звучал всякий раз, когда они с иваном начинали о чём-то болтать.

***

      Клаус почти не открывает глаз — смотреть не на что и незачем; моргать больно, в глазах как будто песок. Он держит руки перед собой, сцепленными, опираясь спиной на дверь и сидит прямо на полу, считая дни до конца командировки. Уехать. Он впервые за всё время хочет уехать, убежать позорно и трусливо, чтобы никогда больше не оглядываться. Всё было нормально. Они так же общались, шутили и Ивушкин выглядел совершенно спокойно. Но с того дня Прошлое начало преследовать Клауса. Оно вернулось к нему депрессией и чувством вины, проникло в голову тем ночным воплем, наполненным страхом и болью, и пустило свой тлетворный дух глубоко внутри. Клаусу казалось, что вернись он домой — всё будет нормально, это угнетающее чувство исчезнет и Прошлое отпустит его из своих стальных тисков. Клаус словно в паутину попал. Он словно задыхаться начал.       Время зловеще шелестит и скрежещет по стенам пустой квартиры, гладит обои своими длинными ногтями. Время говорит: «Я — Прошлое, которое ты хотел похоронить. Я пришло. Встречай меня. Встречай мертвецов, восставших из своих могил.»       Клаус Ягер с силой кусает щёку изнутри, в том месте, где её стягивают шрамы и сходит с ума. Всё это усугубляется тем, что он ни с кем не может поговорить об этом. Он никогда бы не сказал это Ивушкину — ему кажется, что это прозвучало бы слишком эгоистично. Словно Ивушкин его пожалеть должен. Клаус снова чувствует себя изолированным и оторванным от мира. Он снова чувствует себя одиноким.       Но через неделю этого безумия, Коля, заметивший, что фриц давно уже не приходил к нему в гости, и вообще в последнее время странно себя вёл, пришёл к нему в гости сам и принес за собой Настоящее. Он, как обычно, нагло влез в квартиру через приоткрывшуюся дверь. Шумный и нахальный. Со смехом начал что-то про Демьяна рассказывать про то, что этот идиот на себя пузырёк с зелёнкой опрокинул и теперь как леопард ходит, в зелёный горошек. А потом глянул на Ягера, привалившегося в стене и словами подавился. Бледный, как простынь, с кругами под воспалёнными глазами, растрёпанный, немец растерянно смотрел куда-то в стену и судорожно обнимал себя за плечи. Таким Коля видел его впервые. И это, если честно, его напугало. — Клаус, ты выглядишь так, словно из могилы недавно восстал. Тебе плохо? Ты заболел?       Ягер молчит, головой мотает. Избегает Коле в глаза смотреть, под ноги смотрит, губы кусает, чем ещё больше пугает. Шрамы на его лице искажаются. Он даже голову в плечи втягивает, совсем как Ивушкин. Словно он чего-то боится. — Клаус? Ты меня вообще слышишь?       Коля сделал пару шагов к нему и протянул руку. — Клаус?       Ягер отвернул голову. — Всьё нормально, Колья. — По тебе не скажешь… — Alles ist gut. — Да Бога ради, скажи, что случилось?! Умер кто-то? Клаус, посмотри на меня! Ты меня пугаешь! Ты где пропадал? Что-то болит? Скорую вызвать?       Клаус на него глаза наконец-то поднимает. И столько тоски во взгляде у него. Это он умел, у него вообще-то лицо специфичное было, не шибко красивое, но зато очень запоминающееся, и глаза особенно. Выразительные они очень были. Эмоциональные. Он всегда, когда вот так смотрел, очень несчастным выглядел. Как сейчас. — Ты скажешь что случилось, или мне тебя пытать придётся?!       Услышав про пытки фриц вздрогнул и ещё сильнее голову в плечи втянул. Коля смутился. — Эй, ты чего? Я же шучу… Клаус, ты можешь мне доверять, просто скажи, что произошло. На тебя смотреть больно.       Ягер замотал головой. Потом он резко приблизился к Ивушкину, схватил его за предплечье и закатал рукав рубашки. Уродливый шрам явил миру свою розоватую поверхность. И тут, совершенно неожиданно, Клаус наклонил голову и… коснулся рубца губами. Поцеловал, то есть. Так осторожно, почти невесомо, словно там открытая рана была, а не шрам. Глаз у Коли как-то странно дёрнулся. Он настолько опешил от произошедшего, что даже назад не отшатнулся, только с опаской уставился на Ягера, решив, что тот, по-видимому, свихнулся. Однако следующая фраза, прозвучавшая из уст Клауса, всё расставила на свои места: — Мне так жаль, Колья… — Эй… ты чего? Перестань… ты чего?       Ивушкин попятился назад, руки за спину спрятал, на всякий случай. Ягер, видимо, опять пустился в дебри самокопания и самобичевания, он вообще был к таким вещам склонен. Он был тонкой душевной натуры, слишком много и часто думал, анализировал, и поэтому периодически впадал в меланхолию. И теперь вот… Коля наморщил лоб, попытавшись вспомнить момент, который мог спровоцировать эту вспышку саморазрушения у немца, но в голову ничего не пришло. Коля себя вроде, в последнее время, нормально вёл, из дома Клауса не выгонял, ни в чём не обвинял, Демьян вроде бы тоже не шалил, а Стёпа вообще с немцем не разговаривал. — Если ich… если ich мочь что-то исправить… — Клаус осекся, понимая, как жалко звучат его слова. И неуместно. — Хватит, а? Нормально всё. Это же не ты был. — Да. — Ну и чего ты тогда? — Du всегда называйт меня фашист… — Ну так я же не всерьёз! Я же любя! Чего ты, как этот то?! Уже и пошутить нельзя?! — Ich правда бил. И потом считать, что du бить не человьек, — Ягер говорит уже совсем тихо, почти шёпотом. — Считать, что du заслуживать бить рабом или принять смерть, потому что бить не достоин жить. Как и другие. Ми бить достойны, а ви — нет, потому, что ich считать, что бить лучше, чем другие. Считать, что ви бить примитивные, как звери. — Хватит, — Ивушкин напряжённо сжимает кулаки. — Перестань! — Хайн рассказивать анекдоты про водка, и ми сидеть и пить кофе и смеяться, пока об тебья тушить сигареты, ich не ощущайт жалости или сострадание, и потом…       Ивушкин назад пятится, зло смотрит на Ягера и шипит, сквозь сжатые зубы: — Ты думаешь, мне приятно это слышать? Зачем?! — Ich слишать твой кошмар в ту ночь на дачье, это ich напоминать тебье… — Так ты из-за той ночи? Господи, да ты тут вообще не при чём! Правда! У меня бывает иногда. Да. Такое не забудешь. Но ты с этим не связан никак. Тебя там даже не было! Не ты же это делал со мной! — Ich бить частью этого… — Ты всё равно ничего не исправишь, понимаешь? Ничего. Ничего не поменяется, ты только хуже делаешь и себе и мне. Живи, радуйся и смотри в небо. У нас у всех общие звезды над головой. И сейчас мы друзья, а значит то, что было раньше — не важно. — Мне так жаль, что тебье всё ещё больно, Колья… — Ну хватит уже, я не люблю, когда меня жалеют.       Ивушкин качает головой.       Клаус молчит, губы только грызёт свои. Тоже ведь у Ивушкина научился этому, ещё тогда. Как там говорят? Мы в ответе за тех, кого приручаем? Коля себя чувствует ответственным. Ему не всё равно. Столько времени всё-таки. Столько всего их связывает. Столько шагов сделано навстречу, чтобы примириться наконец. И, ведь правда, они тогда оба выжили потому, что проявили друг к другу милосердие. Коля ведь счастлив, у него-то хорошо всё, у него Анька есть, дети есть, друзья, работа. Ивушкин не эгоист, он не хочет, чтобы Ягер был несчастен, особенно он сам причиной этого несчастья быть не желает. Поэтому он заглядывает Клаусу в глаза: — Мы друзья, Клаус. Ты правильно тогда сказал. И хватит уже самоуничижением заниматься. Живи дальше. Всё нормально. Как говорится, кто старое помянет… — Ничего не исправить? — Нет. — Du всё равно считайт менья другом? — Нет, что ты, просто так тут стою и сопли тебе вытираю, чтобы ты не ныл!       Клаус теперь голову назад запрокидывает. Чтобы слёзы обратно вернулись. Он смеётся, снова плаксиво, как тогда. В душе у него кровавая сирена чёрта кипит, но становится отчего-то легче. Ивушкин… невыносимый. Иногда жестокий. Но не со зла, просто от непосредственности своей. Он настолько же… понимающий и добрый, насколько иногда может быть жестоким. Он Клауса понимает, и от этого становится легче. Не так одиноко. Словно бы он единственный, кто может протянуть руку, пройти сквозь стеклянный купол, окружающий мир, в котором обитает Клаус и коснуться его души. Одно прикосновение. Слова ранят так же сильно, как и исцеляют. — Du простить менья? — Я же ещё тогда тебе сказал, забыл?       Коля никогда не сможет осознать и принять, насколько он нужен Ягеру — тогда, сейчас и десятки тысяч дней спустя. Всегда. Как то, ради чего стоит жить. Он не поймёт и того, как сильно способен на самом деле повлиять на вселенную Ягера, на состояние его души. Никогда не узнает, что это именно он тот самый метеоролог, который отвечает за мирное и безгрозовое небо над головой Клауса. И тогда, и сейчас, прекрасно понимая, что тяга Клауса к нему слишком странная и неестественная, он всё равно не мог его оттолкнуть. — Du прийти сюда и не оставить менья один вместе с памьять о прошлое. — Прошлое ранит, когда не с кем его разделить, — серьёзно отвечает Коля. — Но тогда оно ранить и тебья тоже. — Ну и пусть, — Ивушкин фыркнул и протянул Клаусу папиросу, — вдвоём веселее. — Ich не хотеть, чтоби оно ранить тебья и принести ещё больше боли. — Мало ли, чего ты хочешь… или не хочешь. Это не важно. — Значит du разделять его со мной? — тихо спрашивает Ягер. — Конечно, русские своих не бросают. — Значит, я свой? — эхом отзывается Клаус.       Тогда Ивушкин его неожиданно обнимает и смеётся: — На сто процентов, Николаус. На сто процентов.       Ягер никогда не сможет сказать это вслух, ни Ивушкину ни себе самому. Он боится, что произнесенное вслух станет безапелляционной, непреложной истиной — и никто из них не поймет, что с ней делать. И как жить дальше. Потому что, как сильно они бы не сблизились, Коля никогда не сможет дать Ягеру то, что ему нужно. Судьба где-то допустила фатальную ошибку. И заведомо безнадёжна, и бесполезна будет любая попытка сказать это вслух.       Но чтобы ни случилось. И как бы не повернулась дальше его судьба, Клаус всегда будет считать, что Ивушкин — самое важное, что у него есть. И всегда он будет тихонько надеяться на то, что однажды иван сам это поймёт. И говорить вслух ничего не придётся. И сегодня, когда нашёлся кто-то, кто смог принять часть Прошлого на себя — Клаусу уже не так больно и одиноко. — Danke.