Лучшие враги

      Клаус Ягер тот ещё собственник. То ли это врождённым качеством было, идущим приложением к его, и так противному и сложному характеру, то ли приобретённым — но он всегда ревновал людей, которые, по его мнению, принадлежали ему. Потому, что в его жизни вообще было очень мало «его» людей. Людей, которым было на него не всё равно, и которых он любил. Их было так мало, что хватило бы пальцев на одной руке, чтобы пересчитать. И поэтому любое посягательство на этих людей Клаус воспринимал как прямую угрозу своему душевному комфорту. Он ревновал даже своего кота, когда тот ластился к Тилике и тёрся об его ноги, мурлыча что-то ласковое, а Тилике ревновал к коту, когда тот почёсывал кошака за ухом и умилительно улыбался. Он крайне агрессивно реагировал и на рассказы своих мимолётных любовников об их бывших — хотя в тесных отношениях ни с кем никогда не состоял. Пребывая в постоянном одиночестве, он отчаянно хватался за любые возможные связи, пытаясь таким образом воссоздать хоть какой-то суррогат семьи.       И самым главным человеком, находящимся в собственности Клауса Ягера, конечно, был Николай Ивушкин. Именно он и его окружение смогли воссоздать этот суррогат. И спустя годы хитрых манипуляций, постоянного участия в жизни Ивушкина, Ягер наконец-то смог занять первое место в списке его хороших друзей. Во всяком случае, Коля доверял ему такие секреты, которые не знал ни мерзкий усатый Василёнок, ни вредный Демьян, ни набожный Серафим, ни даже Аня. Никто, кроме Ягера. Такое доверие, наверное, было связано с тем, что Клаус всегда был на его стороне и никогда ни в чём не упрекал. И Ивушкин всегда знал, что немец в любом случае его поддержит, к тому же он чувствовал, что фашист ему в рот заглядывает, ему это нравилось и он этим пользовался. Невзирая на то, что иван частенько наглел, Клаус ликовал. Он злорадно вспоминал попытки Степана прогнать его и помешать их с Колей общению и теперь с гордостью осознавал, что становится для Ивушкина незаменимым.       Однажды, когда немец снова отправляется в долгожданную командировку, и привычно приходит к Ивушкиным, он узнаёт, что Коли дома нету, потому, что он вдвоём с каким-то Димой на рыбалку уехал. В глазах темнеет, и новость эта настолько шокирует и злит немца, что он даже от чая отказывается, и просто уходит, чем очень Аню удивляет. Такого никогда не было, чтобы Ивушкин куда-то с кем-то уехал, зная, что Клаус должен скоро приехать — он всегда планировал свою жизнь, с учётом наличия в ней немца, и никогда Клауса одного не оставлял. Аня говорит что-то про школьную дружбу, и про то, что Дима, вроде бы просто в отпуск приехал, Москву посмотреть. Вторую волну злости вызывает и фраза о том что этот Дима, оказывается, у них пока что живёт, чтобы ему на съём квартиры не тратиться. Живёт у них, и может быть надевает Колины свитера, а может даже и из кружки Клауса пьёт! Из большой синей кружки, разукрашенной гжелью, которая всегда дожидалась своего хозяина. У него ушло столько времени и сил на то, чтобы вытеснить Василёнка и занять место самого лучшего Колиного друга. И тут какой-то глист приехал и всё испортил!       Ягер чувствует себя преданным.       Он спит в эту ночь без свитера Ивушкина, который всегда обычно укладывает рядом с собой. Это стыдно и нелепо, если бы кто-то узнал, что Ягер спит в обнимку со свитером, как маленький. Но он несколько раз даже крал кофты из шкафа в доме Ивушкиных, иван потом растерянно искал их по всем закуткам, а шерстяные изделия в это время тихонько эмигрировали в Германию, и селились в шкафу, на отдельных, специально купленных для них вешалках.       Через пару дней Ивушкин зовёт его в гости, где он и сталкивается с Димой. Ничего необычного — просто какой-то мелкий рыжеватый мужик, с хитрой усмешкой на лисьей морде. Он много курит и делится с Колей сигаретами и тогда они курят вдвоём, одни и те же папиросы. Ягер со своим «Беломорканалом» не вписывается в картину. Нет, не так. С их «Беломорканалом». Это они вдвоём с иваном курили эти сигареты. Только вдвоём. А теперь Ивушкин много смеётся, вспоминает школьные годы и почти не смотрит в сторону Клауса. И это обидно до дрожи в кончиках пальцев. Клаус чувствует, будто его заменили, иван о чём-то загадочно шепчется с бывшим одноклассником и немцу кажется, будто он только что получил отставку. Будто Николай самолично вычеркнул его из первого места в списке друзей и вписал туда ненавистное имя Дима. И объективно — это бред и чушь. Ну подумаешь, приехал одноклассник на пару дней, так же быстро уедет и всё вернётся на круги своя, тем более, что Клауса Ивушкин продолжал звать к себе и они, вроде бы как общались. Но Ягер словно ослеп — в голове набатом бьёт тревога. Ему кажется, что его ивана, прямо из-под носа уводит другой иван — враждебный захватчик. Абсолютно Клаусу незнакомый и чужой, и от этого непонятно, насколько к Ивушкину близкий. Насколько хорошо они дружили в школе? Общались ли после? Он не женат — это тревожный знак! Что, если этот рыжий хрен тоже гей?! Вон он как Колю хватает за бока сзади! Такого себе даже Клаус не позволяет! Такое вообще только Ане дозволено, по понятным причинам — тут уж вне конкуренции, к сожалению. Чего вообще от него ожидать? Вдруг он не уедет? Или решит переехать в Москву навсегда?! И из-за этих мыслей Ягер нервничает и злится, на всякий случай стережёт свою кружку в доме Ивушкиных и с каждым днём становится всё мрачнее.       И через неделю это замечают все. Все с удивлением замечают, что немец, оказывается, не всегда бывает мягким и пушистым. Недовольный взгляд, нежелание разговаривать и даже здороваться. Ягер громко ругается на немецком, когда обжигает ладонь о горячий чайник. А на очередной подкол со стороны Демьяна он цедит что-то не менее язвительное, чем приводит Волчка в состояние полнейшего непонимания и даже искренней обиды. Ягер смело кидает на Василёнка взгляды полные агрессии, и, ко всеобщему изумлению, курит трубку, вместо сигарет, выпуская в воздух сладковатый дым. Он какой-то нервный. Даже его акцент в речи усиливается. И внимательные взгляды, которые он кидает на Колю, пугают даже Ивушкина — очень уж эти взгляды напоминают ему Ягера из военного времени. Взгляды эти какие-то хищные и угрожающе-пристальные, словно немец хочет его загипнотизировать. — Клаус, у тебя всё нормально? — Спрашивает Серафим.       Ягер молча кивает и брезгливо отсаживается чуть в сторону, когда рядом садится Дима. Его немец почему-то возненавидел с первого взгляда, и это заметили все, но никто не связал появление этого самого Димы и странное изменение в поведении немца, никто, кроме Ани. Здесь сработала её тонкая женская интуиция и отличное знание немецкого языка. Она с интересом наблюдает за тем, как Клаус быстро выдёргивает свою гжельскую кружку из рук у их гостя. А потом она слышит, что фриц, увидев, как Коля в шутку борется с бывшим одноклассником, тихо обзывает Диму рыжей псиной и желает ему поскорее вернуться на свою помойку. Разумеется негромко, и на немецком, забывая, видимо, напрочь, что товарищ Ярцева его речь прекрасно понимает, и, что слух у неё очень хороший. Аня тихо прыскает, зажав рот ладонью. Поверить в свою догадку она не может, ровно до того момента, пока они однажды не начинают драться.       Это происходит настолько спонтанно, что Аня даже ничего понять не успевает. Просто в какой-то момент они начинают ругаться, а потом падают на пол, и начинают кататься по нему, роняя цветочные горшки, аккуратно расставленные в зале. Ягер громко орёт на немецком такие выражения, которые Аня бы вслух ни за что переводить бы не стала. Дима пыхтит и пытается разбить ему нос. Драку прерывает Коля, вернувшийся из магазина — он ругается, и обещает оторвать Ягеру уши, если тот немедленно не слезет с Димона и не прекратит пугать Аню. В конце-концов он подскакивает и оттаскивает немца назад, а потом валит на спину и по лицу бьёт. Кулаком. Сильно. От Ягера пахнет одеколоном. От Ивушкина чем-то сладким. На мгновение немец ошарашенно замирает, и хватается за лицо. Коля хватает его за шкирку и с силой поднимает на ноги и трясёт его, чтобы успокоить, к стене прижимает, чтобы не вырвался. — Это за Димона тебе! Понял?!       Ягер сплёвывает и кивает головой. Кривит рот в злой усмешке и пристально смотрит на Ивушкина своими невозможно светлыми глазами. Вид у него уязвлённый. Из носа кровь бежит. Она пачкает одежду и капает на пол. — Du решайт, что ich начинать первий драку? — как-то чересчур спокойно спрашивает Клаус. — Ты на нём сверху сидел, я видел! — Du не видеть, кто начинайт первий! — Ты первый и начал, скотина фашистская! — шипит Дима, держась за бок. — Не встревайт в разговор! — зло отвечает Клаус, а потом снова на Колю смотрит, так обвиняюще и с обидой какой-то, что ли. — Почьему du заступаться за него, а не за менья? — Потому, что ты начал! — тон у Коли, немного неуверенный. — Почьему du так решать? — Клаус эту неуверенность улавливает. — Ты в последнее время нервный какой-то, и я решил, что… — Du бить менья по лицу, а не его, потому, что верить ему больше, чем мнье? — Да нет, просто… — Verräter!       Ивушкин, удивившись такому внезапному «обвинению», ошарашенно молчит. А Клаус, дёргает плечами и неожиданно уходит. Ещё и дверью хлопает, с совершенно несвойственной ему несдержанностью и истеричностью. Раньше он никогда себя так не вёл. — Чего это он… — Коля растерянно смотрит на закрывшуюся дверь и переводит взгляд на Диму. — Хрен его знает, этот фашист твой, меня с первого взгляда невзлюбил. — Он вообще-то спокойный… — Ага, я заметил. — Правда… я не знаю, чего на него нашло. Он ни разу…       Аня, наблюдавшая эту картину, неожиданно начинает смеяться, даже внимания на порушенные цветочные горшки не обращает. — Ты чего, Ань? — Ивушкин становится ещё более растерянным. — Просто… — она начинает смеяться ещё сильнее. — Я, конечно, не совсем уверена… но… Коля, мне кажется, что Клаус ревнует. — Кого? — Ивушкин выпучивает глаза. — Тебя.

***

      С той ссоры Клаус больше не приходил. Ивушкин сначала решил внимания не обращать — пообижается и вернётся. Он ждал — Ягер не пришёл. Домой уехал. И телеграммы больше не писал. И Коля почему-то ощутил от этого дискомфорт. Как-то ему неприятно стало. Он не ожидал, что может так сильно задеть фрица, который никогда на него не обижался, даже за тот случай, когда Коля его из дома при Серафиме выгнал. И он не ожидал, что, оказывается, будет скучать. Это было неожиданно и странно, но похоже Клаус, со своим акцентом и щербатой улыбкой, въелся в его жизнь настолько, что Ивушкину теперь его не хватало. Поэтому, когда фриц в следующий раз приехал в Москву, Ивушкин к нему в гости сам пошёл. Дверь ему, как ни странно открыли сразу. Ягер молча прошёл в зал и встал возле окна, всем своим видом выражая обиду. Хотя, судя по бродившему на его роже волнению, а так же поспешности, с которой он открыл дверь — Клаус его ждал. И, наверное, ещё тогда ждал, после ссоры, когда ушёл. Но тогда Коля не пришёл. А Ягер, наверное, всё же гордость показать решил.       Минуты три Ивушкин молча стоял на пороге. Потом съел все яблоки из вазочки, стоявшей на столике. Потом удивился — фриц яблоки не ел. Стало интересно, что эти яблоки тогда в вазочке делали. Но спрашивать Коля не стал, вместо этого начал серьёзный разговор, решив, что отпустить ситуацию с помощью пары шуток явно не выйдет. — Клаус, ты обиделся, ведь, не из-за того, что я за него заступился? — Ивушкин достал сигарету, закурил, и часто заморгал — дым ел глаза. — Это в целом всё. Из-за того, что я с ним уехал. А ты обиделся из-за этого. Из-за того, что я тебя бросил, по крайней мере ты так посчитал. Ты же привык, что мы вдвоём с тобой едем всегда.       Клаус молча смотрел в окно. — Тебе просто не понравилось, что мы с ним так хорошо общались. И поэтому ты драку начал. Мне Аня рассказала — ты зачинщиком был. И всё равно разозлился, что я за Диму заступаться начал. Ты думаешь, что я только с тобой должен общаться, я заметил, что ты и Стёпу недолюбливаешь, и Демьяна. Но их ты терпишь, потому, что они изначально были, а Дима приехал, вроде бы как, и тебе это не понравилось. Как-будто я любовницу завёл, а ты моя жена! Это глупо, тебе не кажется?       Клаус вздрогнул, но ничего отвечать не стал. Коля вздохнул. Настолько обиженным немца он видел впервые. Слова Ани про ревность не шли из головы — такого он от Клауса не ожидал. — Я один, — неожиданно говорит Ягер, впервые за всё время произнося местоимение «я» на русском, чем очень Колю удивляет. — Что? — Я один, — снова говорит Ягер, продолжая пристально смотреть в окно так, словно там что-то очень интересное увидел. — Что ты имеешь ввиду? — То, что du понимайт. У тебья много друзей. А у менья только один друг.       Ивушкин от такого откровения смущается и даже пепел убрать забывает — сигарета тлеет и он осыпается прямо на пол и растворяется серой пудрой в ворсе ковра. — Представь, если du не имейт никто, кроме один друг, и потом он забывайт про тебья, потому, что появляться кто-то другой. И du теряйт единственное, что есть. — Клаус… — И после этого du заступилься за него, и удариль менья больно и прьямо по лицу! Ich никогда тебья не ударить, не било ни одного раза, чтоби ich ударить тебья, толкнуть или обозвать. Всегда бить на твоей стороне, когда du спорить со Стьёпой. И заступаться, когда Анья ругать, и даже сказать ей, что ich разбивайт её любимая ваза, хотя это делать du!       Ивушкин смутился и ощутил укол совести. К своему стыду, об этом он как-то не думал. Ну, то есть он всегда принимал отношение к себе немца, как должное — он никогда не думал о том, что это что-то особенное. Он никогда, даже, не думал, что немец может быть для него дороже, чем, например Стёпа, или Серафим. Ивушкин привык к тому, что у него много друзей, он не делил их. И Клауса не ставил выше — хотя нахально пользовался его преданностью. Это было эгоистично и, наверное, жестоко по отношению к Клаусу, который, оказывается, всё это время думал, что Ивушкин считает его ближе других. И Ягер, наверное думал, что они лучшие друзья, раз так себя повёл. Он искренне думал, что Коля примет его сторону. И вдвойне ему было обидно от того, что Ивушкин даже разбираться не стал, кто драку начал — сразу его обвинил. Ну и удар по носу. Это, конечно, нехорошо получилось. И неправильно. Ивушкин себя скотиной ощутил какой-то, как-будто правда предатель. — Я растерялся, не подумал. Мне надо было вас разнять — я разнял. Я не отношусь к нему лучше, он вообще уехал уже. И мы съездили бы с тобой на рыбалку в другой раз, обязательно, если бы ты не обиделся, как маленький.       Клаус фыркает, как рассерженный кот и бормочет по-немецки что-то.       Часы тихонько тикают — хотя раньше они не работали. Недвижимая доселе, секундная стрелка трогается с места и идёт по часовой стрелке. Отсчитывает время назад.       Тик-так.       Тик-так.       Ивушкин подходит, облокачивается руками о подоконник и тоже начинает смотреть в окно. Потом он поворачивает голову и начинает изучать изуродованный шрамами профиль своего лучшего… врага. Бывшего лучшего врага. И теперь, непонятно, насколько лучшего… друга.       Клаус облизывает губы и продолжает таращиться на улицу. Куда-то на деревья, плотно облепленные чёрными нахохлившимися воронами — такими же нахохлившимися и обиженными, как он сам. Делает вид, что не замечает пристального взгляда ивана. Хотя в глубине души радуется тому, что Ивушкин пришёл и самому идти не пришлось. Не зря яблоки покупал вчера. Иван извиняться совершенно не умеет. Но в этот раз он пытается себя пересилить.       Они опять молчат. А потом на улице дует порывистый ветер, вороны испуганно взлетают со скрипящих деревьев и небо становится чёрным от их крыльев. От Коли пахнет яблоками, он протягивает Клаусу папиросу и закуривает сам.       Не закрытая на защёлку, дверь распахивается, и сквозняк доносит до немца, сказанное тихим шёпотом виноватое:       — Прости.