Лучшие враги

      Ягер всегда носит перчатки. Это у него уже традиция такая, ритуал почти: обязательно кожаные. И очень часто он их меняет на новые, Тилике так думает потому, что при постоянном ношении, они у него идеально-гладкие, без морщинок, трещинок и загибов. Он их не снимает никогда, во всяком случае Хайн не видел ни разу, чтобы Клаус руки оголил, то ли он брезгливый такой, то ли руки у него мёрзнут всё время, то ли прячет чего-то. Мало ли. На лице шрамы не скроешь, а на руках запросто. Очень уж Ягер любит, чтобы всё было опрятно и аккуратно. Тилике как-то раз случайно увидел, как штандартенфюрер лицо бреет. Стоит, пыхтит перед зеркалом, глаза смешно косит к той стороне, где шрамы и лезвием орудует ловко. И видно, что, шрамы эти раздражают его, что ему неудобно теперь бриться. Но он всё равно каждый день идеально гладок и привычно насмешлив. Ещё одно его качество. Он всегда жёстко и хищно ухмыляется, смотрит исподлобья и трубку свою курит. И перчатки… да. Причём он даже, когда за руку с кем-то из друзей здоровался, их не снимал. И кофе он тоже в перчатках пил, во всяком случае, при Хайне, когда они решили немного поболтать о политике вечером. И Хайн почти весь этот вечер на руки пялился, всё ждал, что Ягер их снимет. Но они, как кожа вторая, как танковая броня, надёжно хранящая сердцевину, они словно вросли в ягеровы руки и сидели на его кистях, как влитые.       Чёртовы перчатки.       Чёртов Ивущ-щ-щкин.       В первый раз Тилике замечает. Он в кабинет штандартенфюрера заходит, чтобы документы отдать. А они снова втроём. Вдвоём то есть, переводчицу в расчёт можно не брать, она как тень сидит, за дальним концом стола, опустив глаза, и разглядывает столешницу, уже машинально выдавая перевод. Это тоже, своего рода, традиция. Об этом уже все солдаты знают — Ягер все вечера теперь проводит вместе с этим пленным русским. Без исключений. Каждый вечер. Он, закончив все дела, приказывает конвоирам, чтобы они привели ивана. И ему совершенно неважно, где в этот момент находится русский: спит ли он в своей камере, или ещё с танком возится. Ивушкина достанут отовсюду, оторвут от работы, привычно окрикнут по его лагерному номеру и отведут куда нужно.       Как-то раз Ягер даже Хайна прогоняет. Они разговаривают сидят, Клаус что-то пишет, а потом, отложив бумаги в сторону, смотрит на часы и говорит, что у него дела важные. Просит Тилике завтра зайти. Хайн головой кивает, выходит, а потом, встречает конвойных, они Ивушкина ведут. Танкист хромает, брови хмурит, бормочет что-то совсем тихо, а потом, неожиданно на адъютанта недовольный заспанный взгляд кидает, и широко зевает. Хайн не выдерживает и в ответ тоже зевает, тут же смущаясь и рот рукой прикрывая. Танкист уголком губ дёргает, имитируя что-то вроде очень слабой усмешки и отворачивается. Тилике ещё раз зевает и ещё раз, мысленно проклиная ивана за то, что он его так нагло сонливостью заразил. Даже взглядом эту процессию провожает, видит, как русского в кабинет штандартенфюрера вталкивают. Безусловно важные дела. Самые важные. Куда уж там какому-то адъютанту с его докладами, когда тут ивана привели. Даже как-то обидно немного становится. Что же они там обсуждали-то каждый вечер? Всего лишь один бой курсантов с безоружным танком, а разговоров столько, будто Ягер СССР лично планировал захватить и эта рожа славянская ему там план помогала разрабатывать.       И не то, чтобы это «сближение» кого-то шокировало. Странно, но не более. У всех свои причуды, ну приспичило их штандартенфюреру зачем-то с этой свинотой пообщаться, ну пускай, чем бы дитя не тешилось. Тем более, что мерзавца этого Ягер обуздал, иван вёл себя смирно, покорно танк ремонтировал и вроде попыток к бегству не предпринимал. Видимо, очень важным было это сверхсекретное задание с курсантами. Видимо, требовало оно много времени, не просто же так Клаус терпел общество этого дикаря. Хайн вот на него посмотрел только, а уже противно стало от этих торчащих костей. А Ягер его каждый вечер лицезрел. Значит дела правда серьёзные были, думал Тилике. Теперь вот он заметил, когда с докладом пришёл не вовремя, да так и застыл от увиденного. — Ивушкин, а ты собак любишь? — Так… не очень, — иван скривился, вспомнив, как возле бараков солдаты с овчарками ходили целыми днями и людей за малейшую провинность травили. — А кошек любишь? — Кошек? Кошек люблю. — У тебя была домашняя кошка? — Была, не совсем домашняя, правда. Гуляла много. Котят только и успевали раздавать. — И какая у неё кличка была? — Манькой её звали.       Хайн в дверях стоял и слушал этот до нелепости глупый разговор. Почему-то дать знать о своём присутствии он не решался. Ему, вдруг, стало интересно этот театр абсурда досмотреть. Все ведь думали, что Ягер тут починку танка обсуждает с иваном, а он на полном серьёзе его спрашивает о зоопредпочтениях! Зачем? Где тут смысл? Какая ему вообще разница до того, любит ли пленник собак? Или кошек? Это ведь не важно. Это никак не может сказаться на починке танка. — Я собак больше люблю. Всегда собаку в детстве хотел, но родители против были, с ней хлопот много, — откровенничает Ягер и трубку закуривает.       Ивушкину, судя по выражению его лица, вообще наплевать, кого там Ягер хотел в детстве кошку, собаку или чупакабру лесную. Выражение лица у него замученное и усталое, он, видимо, только из ангара пришёл, и его сразу же к штандартенфюреру вызвали. И видно, что ему уйти хочется, отдохнуть. Но Клаус как-будто не замечает. Или делает вид, что не замечает? Слишком поглощён этим, по сути совершенно неинтересным и, главное, бесполезным разговором.       Он, как-будто бы и не Клаус вовсе. Тилике на него смотрит и не узнаёт. Хайн всегда думал, что у Клауса это врождённое — его образ. Такой холодный, хищный и выдержанный. Просто бывают такие люди, они как в детстве смеяться по-настоящему не научатся, так потом всю жизнь и ходят серьёзные. Сбой у них какой-то, или просто им не дано от природы. Штандартенфюрера Хайн всегда относил к этой категории. Ягера хватало лишь на росчерк плотоядной усмешки и какой-нибудь ехидный подкол в сторону нижестоящих товарищей. А сейчас он… — Меня однажды соседская собака укусила, не люблю с тех пор, — Ивушкин качает головой, и чешет затылок. «Блохастый он, что ли…» — с отвращением думает Хайн.       Клаус дым в воздух выпускает и тоже затылок чешет. И он улыбается, вот что. Вот именно это Хайна так удивило. Улыбка широкая и искренняя ему не очень идёт: у него лицо сразу какое-то непропорциональное делается, морщины сразу вокруг глаз появляются и щербину между передними зубами видно. Но Тилике раньше этого небольшого дефекта не замечал, сейчас только увидел, потому что раньше Ягер так не улыбался никогда. И вёл он себя иначе. Это даже не раскованность. Нет. Что-то… Без фуражки, в расстёгнутом кителе, так внезапно счастливо улыбающийся, он выглядел мирно. Не по-военному совсем. И на ивана он так смотрел, словно они были не врагами, а братьями как минимум, или самыми лучшими друзьями. Так на врагов не смотрят. — О, это наверное для тебя моральной травмой стало, и тогда ты стал бояться собак, да?  — Ягер заинтересованно качает головой, и даже улыбаться перестаёт на какое-то время, как будто он всерьёз этот бред воспринял, ей Богу! Как будто ему правда есть хоть какое-то дело до того, кто там этого Untermensch кусал и какие травмы ему наносили! — Ну ещё бы, эта скотина так вцепилась, я думал, она мне руку отгрызёт, насилу оттащили. Но собак я не боюсь. Просто… не люблю, короче.       Ивушкин рукав лагерной рубашки закатывает и предплечье показывает Клаусу, чтобы тот размер нанесённого ущерба оценил.       Клаус подслеповато щурится, силясь при не очень хорошем освещении рассмотреть шрамы. Потом ближе подходит, наклоняется даже. А потом, вдруг, перчатку снимает. Сначала одну, затем вторую, как-то торопливо и быстро, словно боится, что лейтенант сейчас шрам обратно под рукав спрячет. Хайн видит, как чёрная кожа сползает, показывая подвижные кисти рук. Видит, как штандартенфюрер осторожно кладёт перчатки на стол, одна на другую, а потом берёт ивана за предплечье и указательным пальцем ведёт вдоль по венам, до сгиба локтя, а потом обратно к запястью.       Пара перчаток сиротливо лежит на столе. Ягер про шрам что-то говорит, про собак и про то, что их воспитывать надо, чтобы не кусались. И долго ещё предплечье лейтенанта не выпускает, как-будто бы забылся и всё внимание на разговор переключил. Только держит рукой голой, кожа к коже, соприкасается. Ивушкин внимания не обращает, про собаку эту кусачую рассказывает, видимо всё ещё на псину злясь; потом только уже руку выдёргивает и прячет под полосатой тканью рубашки. Ягер его по плечу хлопает, посмеивается по-доброму, в глаза заглядывает, ещё что-то про собак говорит, видимо пытаясь доказать, что они не такие уж плохие.       Тилике ещё некоторое время на перчатки эти смотрит, а потом тихо выходит из кабинета, так и не выдав своего присутствия. Доклад можно и с утра завтра занести. Ему почему-то кажется, будто он во что-то такое интимное влез. Будто бы эти руки вообще не были предназначены для кого-то. И прятались всё время под холодной чёрной кожей. И зачем-то руки эти живыми стали и горячими, когда до Ивушкина дело дошло. Зачем-то он вторую кожу с них сорвал. И улыбку свою щербатую ивану всучил: на, мол, смотри, мне не жалко. В том ли была причина, что Ягер просто не трудился перед этими недолюдьми солидный вид поддерживать? Может устал он за день и решил немного расслабиться? Может просто жарко ему стало, и он перчатки снял? Тилике бы на его месте наоборот надел бы, чтобы кожи этой дворняги славянской не касаться. Хайн бы лично побрезговал. Или в чём-то другом была причина? В чём-то, чего понять Хайн не мог, в силу своего ограниченного мировоззрения?       Ивушкин, конечно, тоже не поймёт этого, он этой ситуации даже значения никакого не придаст. Только Хайн будет от любопытства мучиться, гадая, что же служило катализатором таких заметных трансформаций в поведении его штандартенфюрера. И эта, вроде бы мелочь, с перчатками, так его поразила, что он долго потом ещё за руками Клауса наблюдал украдкой, всё ожидая, не снимет ли тот снова, не покажет ли, не подставит ли под бледные солнечные лучи. Но щербатая улыбка была скрыта под хлёсткой ухмылкой, а перчатки снова надёжно сидели на кистях. Гладкие и новые, они, как броня, надёжно хранили память об этом волнующем прикосновении, чтобы не потерять его и не лишиться тактильного послевкусия.