Лучшие враги

      В дверь Коля долго стучал и упорно — фриц никак не хотел открывать. Грешным делом, Коля даже подумал, что немец обиделся на него за что-то, или влип в какую-то передрягу, потому, что других причин, по которым фашист до сих пор к нему не зашёл в гости просто быть не могло. Это же Ягер. Он всегда приходит, уже даже без приглашения, как бы между прочим, как к себе домой. Аня, конечно, возмущалась раньше, но теперь и она внимания не обращает — бродит фриц где-то поблизости, ну и фиг с ним, лишь бы не мешал. К тому же на него можно было свалить некоторые очень важные дела, вроде выноски мусора из дома, или похода в магазин за картошкой. Так что он иногда даже полезен был. А сегодня они собирались всей шумной компанией поехать в лес, на родник, шашлыки жарить, и Волчок уже в гараж пошёл за мясом. А тут на тебе: фашист пропал где-то. Непорядок. Колю отправили искать пропажу, и он пришёл сюда и теперь стоял под дверью.       Отстучав себе все костяшки, Коля уже собрался было уйти, однако в этот момент дверь чуть приоткрылась и из узкой щели на него уставилось два воспалённых заспанных глаза. — Колья? — Совесть твоя! — Ивушкин нахмурился и пнул дверь, — открывай, чего стоишь-то, как столб?! — Не думать, что это бить gut идея…       Голос у фрица какой-то странный был. И вообще он странно себя вёл… чтобы Ягер да Ивушкина не впустил к себе?! Да быть такого не может! Даже если обиделся, всё равно бы дверь открыл. Слишком уж Коля привык к тому, что немец прощал ему любые выходки, поэтому нежелание Клауса впускать «гостя» внутрь Ивушкина искреннее возмутило. — В смысле не «гут» идея?! Совсем страх потерял? Быстро впустил меня! — Колья, Ich иметь ввиду совсем другое… — Сейчас ты у меня в глаз получишь!       Ивушкин дальше слушать не стал, он бесцеремонно толкнул дверь и нагло влез в образовавшуюся щель, оттеснив «хозяина» глубоко внутрь. И сразу же понял, почему у фрица такой голос странный был. Он просто сильно охрип. И теперь, помятый и сонный, Ягер стоял в прихожей, болезненно жмуря глаза от яркого света лампочки. Волосы его торчали на голове в разные стороны и он завернулся в одеяло, как в кокон, видимо только что покинув кровать. Щёки и уши его покраснели, а нос опух, и тоже покраснел. Ивушкин, кое-что заподозрив, протянул ладонь и деловито потрогал его лоб. Кожа оказалась горячей. Как бы в подтверждение догадки, фриц громко закашлялся и грустно хлюпнул носом, который теперь на его лице из-за отёкшей слизистой казался ещё шире. Тогда Коля хмуриться перестал, заглянул в покрасневшие фрицевы глазёнки и с укором покачал головой. — Ну вот как, Ягер? А? Ну вот как? Лето… тридцать градусов на улице. Вот почему у фрицев всё не как у людей? Ты что, зимой не мог заболеть? Или осенью? Или в другой день хотя бы, а? Почему именно сегодня?! — Извиньи, — Ягер, похоже, от температуры совсем юмор понимать перестал, так как вид у него сделался очень и очень виноватый. — Это вийти слючайно… — Да нет тебе прощения, чудовище! Мы же на родник собирались все вместе! — Ich правда не хотеть… — «Не хотеть»? Ты на прошлой неделе три ведёрка мороженого сожрал! А я ведь тебе говорил, а?! Говорил, чтобы ты не ел пломбир в таком количестве, говорил, что это вредно! А ты, сука, возомнил себя неуязвимым, и жрал так, что аж за ушами трещало! И вот тебе результат, пожалуйста! — Но оно правда бить такое вкусное, — опять просипел Клаус, покачнувшись так, что Ивушкин его даже за плечи схватил на всякий случай, чтобы не упал. — Да… — Коля покачал головой, — совсем ты расклеился. — Увы, ich не мочь ехать с вами, Колья, — страдальчески прохрипел немец.       Вид у него правда был очень-очень печальный. Как-будто он тут помирать собрался в гордом одиночестве, в служебной квартире, прямо во время командировки. Вот весело бы было, если бы потом в газете написали, что в СССР даже пломбир настолько суров, что фрицы, от его употребления в пищу мрут как мухи.       Ягер смотрел на Колю с выражением глубокого уныния и разочарования во взгляде. Он просто ненавидел болеть, чувствуя себя в такие моменты вялым тюленем, которого бросили в горячую кастрюльку с водой. В горле саднило, мышцы ломило, а язык заплетался и ужасно хотелось спать. Теперь же, помимо этих противных симптомов, он ещё и лишался возможности поехать вместе с Колей куда-то, и вовсе даже не важно куда именно, важно, что с Ивушкиным. Пусть в качестве приложения и его противные дружки шли, всё равно, Ягер дорожил каждым днём, проведённым с иваном, и теперь самая банальная простуда, настигшая его так не вовремя, стала настоящей трагедией. — «Не мочь», «не мочь», да тьфу на тебя!       Коля закатил глаза, помог Ягеру доплестись обратно до кровати и пошире распахнул окно, позволив воздуху, пропахшему цветами и дорожной пылью, ворваться внутрь комнаты. — Без тебя уедем, раз ты такое растение тепличное. Нашёл время простывать, тоже мне! Хоть бы предупредил, мы же ждали! Ни иммунитета нормального, ни совести! — Ну так езжайт, чего кричать?! Ich не виноват, что это слючаться! Du мочь просто ехать и не приходить сюда, чтоби кричать на менья! — Ягер от обиды засопел, засунул голову под подушку и пробормотал что-то ещё на немецком. Резкий голос Ивушкина воздействовал на нервную систему и каждый звук казался громче в несколько раз, от чего начинало неприятно вибрировать в ушах.       Коля ещё минут пять возмущался, Клаус его демонстративно игнорировал, а потом и вовсе задремал, и не заметил, как иван вышел из квартиры, оставив дверь открытой.       Проснулся Клаус уже один, посильнее завернулся в одеяло и горестно вздохнул, оплакивая свою несчастную судьбу. Обиднее всего было от того, что Ивушкин его, во-первых, поругал ни за что, а во-вторых, он теперь там с Демьяном и Степаном будет веселиться. И не то, чтобы Ягер ревновал… он уже давно смирился с тем, что Коля принадлежит всем сразу, и каждый желает урвать кусочек его внимания. Он научился не тосковать, глядя на их воркования с Аней, научился не злиться на Волчка, когда он отвлекал Ивушкина, перетягивая его внимание, пока тот о чём-то с Клаусом разговаривал. Но всё равно. Всё равно это чувство оставалось. Особенно сильно оно проявлялось, когда Василёнок был поблизости. Усатый хрен специально любил делать акцент на том, какие они с Мыколой друзья хорошие, чуть ли не самые лучшие. И, если с Аней Клаус никак конкурировать не мог, на любовном фронте, то с белорусом он всерьёз воевал. Ведь если не в любви, так в дружбе Клаус уж точно мог занять первое место в сердце ивана и стать для него ближе, чем остальные. И именно тот факт, что Коля теперь будет развлекаться там с Василёнком, расстраивал немца сильнее всего. Он считал это крохотным поражением в их с белорусом невидимом, но ощутимом соперничестве.       Размышляя о своей грустной участи, мысленно проклиная своё здоровье, которое подвело его в самый неподходящий момент, немец даже не услышал, как в квартиру снова кто-то зашёл. — Колья? — Удивлённо просипел Ягер, услышав, как русский громко матерится, с присущей ему неуклюжестью уронив что-то на пол, — du бить всё ещё здьесь? — О, проснулся, — лохматая голова ивана заглянула внутрь комнаты. — Конечно здесь, где мне ещё быть? — Так родник ведь… — Успеется родник ещё, авось вода не закончится, пока ты тут с видом вселенской скорби кровать продавливаешь. Не могу же я такое зрелище пропустить. Буду лицезреть, как тебя мороженое за жадность наказывает.       Ивушкин засмеялся собственной шутке и потряс в воздухе сумкой, пояснив: — Тут снаряжение. — Was?       Ягер непонимающе вытаращился на бывшего лейтенанта, ещё не совсем осознавая, что вместо того, чтобы поехать развлекаться, иван остался тут, вместе с ним. — На ноги тебя ставить будем, чего «васкаешь»?! Во, — Коля достал из сумки массивную двухлитровую банку малинового варенья, — видал? Завтра, как огурец, свежим и бодрым будешь, тогда и поедем. Я тут ещё тёщину перцовую настойку прихватил — на раз лечит. — Ты не ехать на родник? — тупо переспросил Ягер, и подскочил на кровати, напрочь позабыв про вялость, сонливость и обиду на ивана за его недавнюю грубость. — Да ты же тут подохнешь небось, — Коля хмыкнул, — готов поспорить, что ты даже не знаешь, где тут аптека ближайшая, да? — Тут стоять какой-то магазин рядом… — Это вообще-то продуктовый, — заметил Ивушкин, и ехидно добавил: — там пломбир продают.       Он вывалил на стол таблетки, горчичники, бутылку с непонятным содержимым неопределённого цвета (видимо та самая настойка), авоську с картошкой и ещё какие-то принадлежности, неясного назначения. Было даже как-то странно наблюдать за такой оживлённостью со стороны ивана. Он как-будто и не злился на то, что его планы сорвались, хотя совсем ещё недавно ругался на чём свет стоит. Вид у Ивушкина был зловеще вдохновенный. Ему явно хотелось поиграть в доктора и хорошенько на Клаусе поэкспериментировать, поскольку он бесцеремонно стащил с немца одеяло, плотоядно оглядел «пациента» и, с видом профессора медицинских наук, изрёк: — Ну-с… начать, думаю, лучше с горчичников.       Ягер в ответ закашлялся и немного испуганно проследил за стеклянными шприцами, которые Ивушкин предусмотрительно положил на тумбочку, стоявшую рядом.

***

— Пей! — Nein! — Пей, я сказал! — Nein! — Ну Клаус, ну ещё ложечку! Только одну! — Пощади, Ich больше не мочь, Колья… — Клаус в очередной раз попытался сбежать, выкарабкаться из-под одеяла и запереться где-нибудь в ванной, но Ивушкин оказался на удивление сильным.       Он уселся на Ягера сверху, придавив к кровати, и заставлял с ложечки пить перцовую настойку, уверяя, что лучшего средства от простуды ещё никто не придумал и не придумает никогда. Полупустая двухлитровая банка варенья стояла рядом, на тумбочке. На кухне свистел чайник и кипела сваренная картошка, которой немец обязательно должен был подышать и немедленно излечиться. Клаус, сначала очень обрадовавшийся тому, что Коля остался с ним, теперь даже немного жалел об этом. О наличии таких садистских наклонностей внутри Ивушкина он и не подозревал. По мнению Клауса, только садист мог заставлять его пить эту ужасную настойку. Вот, малиновый чай немцу очень даже понравился. А от настойки ему, как-будто только хуже становилось. Голова гудела так, словно её внутрь колокола засунули и бить начали. Глаза слезились так, что казалось, будто Ягер навзрыд плачет. А уж горло жгло, словно его кипятком ошпарили. — О тебе же забочусь! Пей! — Nein! — Сейчас по башке надаю! — Колья… — Ягер сделал уже совсем умоляющее лицо.       Ивушкин всё-таки смилостивился. И не от того, что ему Клауса жалко стало, о нет, Николай был безжалостен. Просто вода, из кастрюльки с картошкой, начала на плиту выплёскиваться, так что ему пришлось с фрица слезть, и тот мгновенно забился к стене, завернулся в одеяло и спрятал голову под подушкой, приготовившись держать оборону. — Так, ладно, ты лежи пока, отдыхай, я сейчас картошку принесу. Только не уходи никуда. — Nein… — Ja-ja! Пока всю настойку не выпьешь, я от тебя не отстану!       Пока иван там возился на кухне, вытирая выплеснувшуюся воду с плиты, Ягер снова задремал. Проснулся он уже вечером, оттого, что Ивушкин шлёпнул ему на лоб большое мокрое полотенце, свёрнутое жгутом. Оно оказалось холодным. Клаус испуганно подскочил и стал озираться по сторонам. За окнами уже темнело. — О, проснулся! Как себя чувствуешь? Чай принести?       Коля сидел на кровати с краю, и держал в руках радио, копаясь в его внутренностях. На полу возле его ног лежала стопка журналов и газет. Стало понятно, что это он специально Клауса разбудил, видимо начав маяться от скуки. В подтверждение этой мысли Ягер заметил словарь и пару своих любимых книг на немецком, которые иван, видимо от скуки, пытался читать и переводить, расправившись со всей русскоязычной литературой в доме. — Du бить всё ещё здьесь… — сипло сказал Клаус. — Ну и что? — Ивушкин вскинул брови. — Просто… du мочь ехать на родник с друзьями, — вздохнул немец, — сидеть здьесь так скучно. — Сейчас в картишки сыграем и не будет скучно. — Du сильно расстраиваться, что не ехать?       Коля промолчал, только плечами пожал, не понимая, почему Ягер так удивлялся. По его мнению всё было очевидно: друзья в беде своих не бросают и на развлечения не меняют. А Клаус тут вообще один был совсем, в чужой стране, так что оставить его Ивушкин не мог. Всё-таки, несмотря на грубоватость, Николай был человеком добрым и ответственным. Ну и жалко ему Ягера стало, если честно — очень уж больной и беспомощный у него был вид. Да и кто, если не Ивушкин? Ягер тут, по большому счёту, никому не нужен и помогать ему некому.       Но, если Коля ничего такого необычного в этом не видел, то для Клауса это было очень важно, и Ивушкин даже не подозревал, насколько. Он и не подозревал о том, как часто его грубость обижала немца, не знал о ревности, и про их со Стёпой невидимое соперничество не знал. И тот факт, что теперь он, лишив себя хороших выходных на природе, остался тут с Клаусом, маяться от скуки, пожалуй в полной мере показывал его истинное отношение к фрицу. Ивушкин изменил своей привычке уходить — он не бросил, остался тут, и Клаусу никакие слова были не нужны, чтобы понять это.       Никогда ещё Клаус так сильно не любил болеть. И не было в его жизни более умиротворяющего вечера, чем этот, когда они сидели на одной кровати, вдвоём, Клаус переводил Ивушкину книгу с немецкого, а тот внимательно слушал и выковыривал малину со дна кружки. Тихо играло радио. Пахло листвой и дорожной пылью. И ничто не могло быть лучше чем этот вечер, когда они были только вдвоём и никто им не мешал. И впервые за долгое время, Клаус остался со своими проблемами не один на один, и впервые кто-то позаботился о нём, кто-то, от кого он ждал этого сильнее всего.       И на следующее утро, когда настойка действительно помогла, а Клаус почувствовал себя намного лучше, он всё равно притворился больным. И даже незаметно градусник в чай сунул, приведя Колю в ужас температурой под сорок. Это было, конечно нечестно по отношению к Ивушкину, но Ягер позволил себе побыть эгоистом и выторговать у судьбы ещё один незабываемый для себя вечер. И, пускай ему опять пришлось пить мерзкую настойку, он всё равно был счастлив, мысленно закрепив за собой победу над Василёнком. Ведь не просто же так Коля выбрал Ягера и остался с ним, даже на следующий день, значит ему не всё равно, значит ему не наплевать. А Клаусу другого и не надо. Ради вот таких вот моментов вдвоём, он был готов чем угодно заболеть, не страшно, ведь самое лучшее лекарство было здесь, оно обеспокоенно смотрело на градусник, и солнце, заглядывая в окно, ласково вплетало золотые нити в его русые волосы.