Лучшие враги

      Аня любит Колю. Коля любит Аню. Всё, вроде бы прозрачно. Ну, ругаются иногда, обижаются, но всё равно потом мирятся, компромиссы находят как-то. Аня могла бы с уверенностью сказать, что в семейной жизни она полностью состоялась. И точно так же она была уверенна в том, что такие, как они просто так не расстаются и не расходятся, потому, что их с Ивушкиным связывает нечто большее, чем двое детей и быт. Их связывало оно… такое чёрное-чёрное, непроглядное и густое. Его нельзя было вытравить, нельзя было забыть или хоть как-то смазать красками нового дня. Оно сидело где-то глубоко внутри, въевшись во все жизненно важные органы. Оно — прошлое. То, что они пережили вдвоём, чему стали свидетелями. Их общие воспоминания и совсем не романтическая и жуткая история их знакомства. Такая, что и детям не расскажешь, когда они спросят, как мамочка с папулей познакомились. Такую историю хочется и забыть вроде бы, а вроде бы она стала частью их жизни и началом их счастливого совместного будущего. Все шрамы, все ночные кошмары и горький привкус во рту — всё это было частью их длинной истории. И по прежнему, не смотря на ссоры из-за какой-нибудь ерунды, они с Колей крепко держались за руки, словно в том концлагере, когда единственное, что могло удержать их от надлома — тепло соприкосновения их рук. Словно они до сих пор искали друг в друге убежище от пугающей реальности. И никто не решался отпустить руку другого, так как боялся, что реальность вернётся обратно трупным смрадом и стонами.       Поэтому их союз действительно можно было назвать нерушимым. Они, как два изуродованных войной разбитых пазла, которые настолько сильно деформировались, что соединиться могут только друг с другом, и ни один другой пазл больше не подойдёт.       У них с Ивушкиным всё было как-то не так с самого начала. Просто уже изначально, с момента их знакомства и их «люблю» было совершенно другим, ещё там в жутких стенах лагеря, когда места для романтики просто быть не могло. Они никогда не произносили этого друг другу вслух. Потому что этого не требовалось. Неужели, если человек не любит тебя, он будет ходить с тобой в кино на один и тот же фильм по десять раз, даже не смотря на то, что ему этот фильм совершенно безразличен? Или лезть в крапиву, к малиновому кусту, чтобы нарвать тебе ягоды и принести в стакане? Или отказываться ехать на рыбалку с друзьями потому, что у вас годовщина свадьбы и вы ни одной годовщины не провели порознь? Или ругаться, и ссориться, но всегда возвращаться и тихо бормотать «прости», даже если был прав?       Аня была уверена на сто процентов: они всегда будут только вдвоём.       И когда, вдруг и внезапно, в вашей совместной жизни появляется кто-то третий — это действительно становится неприятным сюрпризом. И не важно, кто это: аквариумные рыбки, кот, рыбалка, собака, фриц…       «Может он ещё спать с нами будет?!»       «Ленка звонила мне по телефону и спрашивала, кто из нас двоих твоя жена! И знаешь что?! Я задумалась!»       «Когда я говорила про кино, я имела ввиду вдвоём!»       Клаус Ягер — чёртов фашист, ворвался в их уютный семейный дом совершенно внезапно. Вывалился из шкафа, бормоча что-то на немецком и держась за разбитую голову, криво улыбнулся и остался сидеть на полу. Пытаешься его вытравить, как таракана из дома, а он, гад, никуда не девается — только домой к себе уедет, а потом опять возвращается. У Коли друзей много, у Ани много подруг. И ревновать к друзьям у них в семье как-то не принято было. Да и смысла в этом не было — друзья все семейные, у них своя жизнь и то, что иногда они могут Колю куда-то увести, совершенно не обременительно. В конце-концов, им, иногда, друг от друга и отдыхать нужно.       Но Ягер — это исключение. Самое злостное и поганое исключение из правил.       Сначала Аня его ненавидела, так как по злопамятности своей не могла забыть наведённого на неё пистолета. Она Клауса всячески презирала и ясно давала понять, что в доме ему не рады. Но фашист оказался хитрым, как лиса — он, понимая, что от благосклонности хозяйки дома, зависит его дальнейшее общение с любимым иваном, каким-то непостижимым образом смог втереться к ней в доверие. То ли тем, что всегда внимательно мог выслушать её болтовню о «женских штучках» и даже поддержать разговор, то ли тем, что послушно выносил из дома мусор и мыл посуду, то ли через детей, которым всегда привозил подарки и вообще нянчился с ними. Но через какое-то время она перестала его ненавидеть. А ещё через какое-то время, с удивлением поняла, что фашист у них в доме проводит времени больше, чем у себя в доме. И его вещи теперь периодически можно было встретить где-то в ванной, прихожей или даже на кухне — у него даже кружка своя там появилась.       Ягер уезжал в Германию, после командировки — его вещи оставались и преданно ждали хозяина.       Ягер был вроде как в Дрездене, но поганые телеграммы всё равно терроризировали их дом, и сообщали о каких-то ну очень «важных» событиях из жизни немца.       И даже запах его одеколона теперь постоянно витал в воздухе.       И Аня с удивлением, вскоре, поняла, что фашист, приезжая в Москву, отбирает у неё Колю и перетягивает на себя всё его внимание. Он делал это вроде бы ненавязчиво, и сперва незаметно, но потом Аня начинала чувствовать, что всё время, пока немец был в Москве, внимания мужа ей катастрофически не хватало. И вот тогда она действительно начала ревновать. Потому, что это было ненормально. Потому, что её бесило даже то, что Ягер постоянно лез к Коле обниматься при встрече. Её бесило то, что гад носил Колины свитера, так что они растягивались и приходили в негодность, поскольку фриц был крупнее и шире в плечах. Её бесило, что немец ездил с ними на дачу, что он был с ними даже тогда, когда остальные ребята проводили время со своими семьями, и они с Колей должны были остаться вдвоём. Даже Василёнок однажды завёл разговор на эту тему, и поделился с ней собственным негодованием по поду немца, так нагло приватизировавшего Ивушкина.

***

      И Анна красится ярче, чем обычно, язвительно подкалывает Клауса, прыгает на Колю с кулаками из-за каких-то глупостей, и злится почти всё время. Аня пытается уехать с Колей отдыхать раньше, чем фашист приедет опять в Москву. Она прячет Колины свитера, и «случайно» разбивает кружку, из которой пьёт Ягер. Она ревностно охраняет их с Ивушкиным любимые места для прогулок и следит за тем, чтобы в театр они шли только вдвоём. Она смотрит и не понимает. Почему они стали такими близкими друзьями? Ведь Ягер не был в том лагере другом, он был врагом и надзирателем! Это он был причиной того, что Коля попал в плен! Он был, в конце-концов винтиком той адской машины, так безжалостно перемоловшей их кости и оставившей навсегда морально покалеченными! Когда и как они успели так тесно подружиться?! И самое главное: почему Ягер всё время таскался к ним в дом и лез в их семью? Она хотела узнать причину, прежде, чем начать деликатно выгонять «гостя» из их семейного очага. Причину рассказать фриц мог только Ивушкину. Он доверял только ему. — Тебе не кажется это странным?       Она стоит возле окна, листья у цветка протирает влажной марлей. На Ивушкина не смотрит. Он чай пьёт, как всегда, прихлёбывает, хрустит печеньем. — Ты о чём? — Мне иногда кажется, что он скоро сюда насовсем переедет и поселится прямо в нашем шкафу. — Ты про Клауса? — догадывается Ивушкин, и перестаёт смотреть в чашку. — Я понимаю, что ты его простил, вы друзья и всё такое… Просто… — Что? — Это не нормально. Понимаешь? — Да, он немец, я понимаю что ты имеешь ввиду… — Нет, не понимаешь, — она качает головой, — я не его национальность имею ввиду. И даже не то, при каких обстоятельствах мы все с ним познакомились. Он не женат, понимаешь? — Ну и что? — В его возрасте, как бы это сказать… Все нормальные мужчины заводят семьи, и уже по двое детей имеют. А он ни с кем. Ни с кем ведь? — Ну, мне он не рассказывал. — А ты о причинах никогда не задумывался? Он вроде хозяйственный, ответственный, детей любит, судя по тому, как с нашими сюсюкается. Но он всё ещё один. Понимаешь? Даже Демьян женился на Светке, хотя он тот ещё шалопай. — Ну… — Ивушкин нахмурился, — у него работа, сама видишь, какая. — Нам с тобой не помешало даже… ты сам знаешь. Я рада, что вы нашли друг друга, — она ехидно фыркает, — но он лезет в нашу семью, а ты не замечаешь. К детям лезет, и это вроде мило, но он меры не видит. Понимаешь? Меня это напрягает. Мне не нравится, что наши дети его «дядей» зовут. И так уже все соседи думают, между прочим, что он нам родственник какой-то близкий. — Да, про родственника как-то не очень. — Коля вздыхает. — Это наша семья, понимаешь? А ему свою пора заводить, а не к нам лезть. Поговори с ним об этом, спроси, в чём причина. Он тебе расскажет, я уверена.

***

      Всё идёт наперекосяк. Клаус упорно отмалчивается, когда его расспрашивать начинает Ивушкин. Бормочет что-то нечленораздельное, а потом вообще сбегает, даже чай не допив.       Тогда они решают его познакомить с кем-нибудь. И в следующий раз, когда на природу едут, ещё с собой берут какую-то миловидную Анину знакомую. Она весёлая очень, хохочет громко, много пьёт и даже сама первые шаги делает. Аня наблюдает за этим всем и совершенно отчётливо видит, что бесполезно. Никаких успехов — Ягер неуютно ёрзает, молчит, постоянно косится на Ивушкина, словно помощи у него просит, а потом, вдруг, громко и совершенно не романтично заявляет, что, кажется, отравился, и сейчас «водка блевайть» будет, встаёт из-за стола и уходит. И на этом весь вечер знакомства заканчивается.       Аня смотрит на Колю, глазами показывает, чтобы он за Ягером пошёл.       Всю оставшуюся ночь они сидят в лесу, возле поваленных деревьев. Клауса Ивушкин именно там нашёл — фриц сидел на земле, вытянув ноги, и пил пиво прямо с горла бутылки, рассеянно глядя в ночное небо. — Красивые, — сказал Коля, подсаживаясь рядом. — Was? — Звёзды, говорю, красивые. — И бесконьечно далёкие, — тихо говорит Клаус. — Да, точно, — Коля улыбается. — Красивые и далёкие.       Клаус молчит. Ивушкин не выдерживает, и спрашивает: — Почему ты от Оли сбежал? Не понравилась? — Красивая, — Клаус пожимает плечами. — Тогда почему сбежал? — Ви брать её с сюда специально, чтоби соединяйт со мной? — догадывается Ягер. — Это не моя идея, — Ивушкин вздыхает, как бы немного виновато. — Аня сказала… — Зачьем? — Почему ты один? — Один? — Да. Совсем один. То есть, я имею ввиду, вообще. У тебя там, дома, есть кто-то? — Nein. — Почему? — Так виходить, Колья. — Как так?       Клаус замолкает и снова на небо смотреть начинает. В этот момент он каким-то особенно грустным Ивушкину кажется, и, наверное, одиноким. Почему-то становится его жалко. Коля сам не понимает, почему, но он, как-будто кожей чувствует печаль, исходящую от Ягера. Может это из-за ночной атмосферы и ясного тёмного неба, с мерцающими точками бесконечно чистого холодного света. Может быть из-за выпитого алкоголя и отзвуков заунывной песни, которую под гитару традиционно затянул Степан. А может просто потому, что Коля уже за все эти годы немца понимать научился, и тонко улавливал изменения в его настроении, так как вслух озвучивать свои чувства фриц не привык, и всегда обычно отмалчивался. — Клаус? — Was? — Помнишь ту ночь… ну… — Ивушкин сглатывает, впервые за все годы начав разговор о прошлом, — перед моим побегом?       Ягер заметно вздрагивает, даже пивом давится. — Почему du спрашивайт? — Так помнишь? — Помню. — Что ты мне тогда говорил, когда одного к себе в кабинет вызвал? — Не помнить. — Врёшь. — Ich бить пьяным, Колья… — Ты же не просто так напился, я то знаю, что ты так просто не пьёшь. Ты тогда в хламину был пьяный, да ещё и перед испытаниями, прямо на рабочем месте. И ты что-то говорил, таким тоном… — Ми мочь не разговаривайт про это сейчас? — Нет, — Ивушкин проявляет ожидаемую бестактность. — У тебя тогда что-то случилось. Я точно это понял. И ты мне рассказывал, а я-то не ферштейн. — Почему du спрашивайт это сейчас? — Ягер безнадёжно вздыхает, понимая, что просто так теперь от этой темы иван не уйдёт. — Потому что мне кажется, что это как-то связано. Ты же не просто так бобылем живёшь. Мог уже встретить фрау какую-нибудь, окольцевать её… — Ich не хотеть об этом говорить. — Друзья должны разговаривать на эти темы! Кому, если не мне? Признавайся давай, в чём причина! Я ведь не отстану! Я думал, может у тебя там кто-то дома есть, а ты сам говоришь, что нет!       Клаус не знает, что сделать. Уйти, так и не сказав ничего, или соврать что-нибудь. — В ту ночь ich бояться, что умирайт один близкий человек. — Это были твои родители? — Nein… — Невеста? — Nein. — А кто тогда? — Человьек, которого ich любить. — Она не была твоей невестой? Почему? — Этот человьек не мочь бить со мной, но это не важно в тот момент, ich просто хотеть, чтоби он оставался живой и здоровий. — Замужняя, что ли? У тебя её кто-то увёл? И почему она могла умереть? — Nein, этот человьек оставаться свободним в то времья. — Ну раз она была не замужем, то почему тогда… я понял! — Коля аж подпрыгнул от осенившей его догадки, глаза у него сразу же загорелись, как-будто он преступление раскрыл, — она была еврейкой, да?!       От такого предположения Ягер снова пивом подавился. Он сначала хотел утвердительно кивнуть головой, но потом решил не завираться настолько сильно и ответил коротко: — Это не важно. — Она жива? — Да. — И ты даже не пытался завоевать её сердце? — Nein. — Так попробуй! Подари ей цветы или конфеты, а лучше и то и другое. Девушкам нравятся цветы. — Ich не имейт ни единого шанса, Колья. — Почему? — Так получаться… — Как так?       Ягер промолчал в ответ и снова уставился на небо. Ивушкин, неожиданно, тоже ничего говорить не стал. С одной стороны он предвкушал восторг, в который придёт Аня, падкая на такие драматичные истории любви. С другой стороны, он не был уверен, что Клаус хотел бы, чтобы его секрет знали. Ему вообще было странно понимать, что Ягер мог кого-то безответно любить. Ещё в то время… Разве люди в серой форме с орлами и крестами могут любить? Такие вот педантичные и дисциплинированные, разве могут? — Она красивая? — Как звезда.       Ивушкин улыбнулся. Раньше Ягер никогда не использовал такие сентиментальные сравнительные обороты в речи. — Как её зовут?       Тут уже Клаус улыбнулся, как-то странно посмотрев на Ивушкина. — Николь. — О, да вы тёзки!       Коля сначала засмеялся такому забавному совпадению, а потом, вдруг, затих и серьёзно так сказал: — Мне жаль.       Он подсел к Клаусу поближе, и прижался к нему плечом, начав мёрзнуть от ночной прохлады, вдали от костра. Ягер закрыл глаза. Это было… больно, наверное. Любить кого-то, и не иметь возможности дотянуться до него. Как до звёзд. Красивых и далёких. Ивушкин даже представить себе не мог, если бы Аня, например, не ответила ему взаимностью. — Не пробовал переключиться на кого-то другого? Женщин красивых много… — Этот человьек уникальный, — Ягер прижался к нему чуть плотнее, вдохнул запах сигаретного дыма и костра. — Самий лучший. И единственный. — Ты несчастлив? — Только иногда, — немного подумав, ответил немец, — когда ich не видеть этого человьека рядом.       Ивушкин вздохнул, неожиданно поняв, что очень хочет Аню поцеловать. Соскучиться успел за пару минут. Наверное это от того, что он поставил себя на место Ягера. Представил, что один бы справлялся со всеми проблемами. Что некому было бы ночью разбудить его после ещё одного кошмара. Что он приходил бы домой, в пустую квартиру и его никто бы не ждал и дети бы не бегали под ногами. Он был бы совсем один. Одиночество — страшное слово. И не то одиночество, где ты гордо созерцаешь свой внутренний мир, отдыхая от шумных компаний. Нет. То одиночество, где ты никому не нужен и никто тебя не ждёт. Это больно. И Коля отчётливо теперь понимает, почему фриц пытался влезть в их семью. И становится страшно почему-то, и вовсе не за себя. Ивушкин повернул голову и задумчиво потыкал пальцем в ягерову щёку, прямо в шрамы. Фриц смешно фыркнул и мотнул головой. — Ничего, — тихо сказал Коля, — может ещё другую встретишь. Их кругом полно, какие твои годы… ещё не вечер, как говорится. — Не уходи, пожалуйста, — попросил Клаус, то ли имея ввиду костёр и ребят возле него, то ли что-то более значимое. — Не уйду. — Danke. — А Анька… ты не волнуйся. Я ей скажу. — Не говори. — Она добрая, поймёт. Ты приходи к нам, хорошо? Когда захочешь. Приходи. — Приду. — Ну, «гут» тогда? — Gut.